Честь самурая

Ёсикава Эйдзи

Сейчас ему нельзя было попусту тратить время. Он полностью обновил крепость Такарадэра в окрестностях Киото. У Хидэёси имелись причины на то, чтобы не посылать сюда жену и мать: во время недавнего мятежа эта крепость представляла собой один из оплотов восставшего Мицухидэ. Отдав распоряжения о восстановлении крепости, Хидэёси на несколько дней удалился в столицу. Вернувшись, он тщательно проверил ход восстановительных работ. Но в Киото он занимался куда более важными делами: теперь ему предстояло управлять всей страной.

Отныне Хидэёси возложил на себя ответственность за безопасность

императорского дворца, управление столицей и надзор над великим множеством провинций. Согласно окончательному решению большого совета в Киёсу, управление столицей и всей страной было в равной мере распределено между четырьмя соправителями — Кацуиэ, Нивой, Сёню и Хидэёси. Никто не думал, что он решится заняться всем в одиночку. Но Кацуиэ находился сейчас у себя в далеком Этидзэне, увязнув в таинственных переговорах с Нобутакой и другими могущественными людьми из провинций Гифу и Исэ. Нива, хотя и обосновавшийся поблизости, в Сакамото, заранее безропотно сдал дела на усмотрение Хидэёси. Сёню великодушно объявил, что, хотя ему дарован титул соправителя, государственные дела и в особенности взаимоотношения с самурайским сословием представляют для него, при его скромных способностях, крайне сложное дело, в которое он не намерен ввязываться.

Как раз применительно к этим вопросам с особенным блеском расцветали способности самого Хидэёси. Умение управлять было присуще ему в большей мере, чем любое другое. Хидэёси и сам сознавал, что полководческий дар — не самая сильная его сторона. Но он понимал также, что человек, исповедующий самые благородные взгляды, но потерпевший поражение на поле брани, не имеет шансов стать образцовым правителем. Поэтому он умел и отчаянно рисковать в ходе боя, и, начав войну, со всем ожесточением бороться до тех пор, пока она не заканчивалась победой.

В награду за заслуги на поле брани Императорский дом назначил Хидэёси полководцем императорской гвардии. Хидэёси отклонил титул, выразив уверенность в том, что его недостоин; Императорский дом настаивал — и Хидэёси пришлось согласиться, правда, на несколько менее высокий и почетный титул.

Но сколько же на свете людей, готовых, следя за возвышением избранника судьбы и самих Небес, обрушить на него попреки и хулу! Сколько завистников отказывается признать за таким человеком малейшие заслуги! Сколько тайных пересудов о том, кто всегда действует и рассуждает с предельным чистосердечием!

Это правило действительно всегда и повсюду. Стоит человеку возвыситься, и его принимаются со всех сторон обливать ядовитыми потоками клеветы и брани.

— Хидэёси высокомерен и исключительно властолюбив. Даже его подчиненные держатся весьма надменно и берут власть повсюду, где им ее удается взять.

— Никто не вспоминает о князе Кацуиэ, словно его вообще нет на свете.

— Как оглядишься по сторонам и задумаешься, голова идет кругом. Они ведут себя так, словно князь Хидэёси провозглашен преемником князя Нобунаги.

Высказывались и иные, зачастую куда более злобные, обвинения против Хидэёси. Как обычно бывает в таких случаях, личности хулителей оставались неизвестны.

Доходили до самого Хидэёси такие разговоры или нет, он был к этому безразличен. Да и времени у него не было прислушиваться к сплетням.

В начале шестого месяца погиб Нобунага, в середине шестого месяца произошло решающее сражение при Ямадзаки, в начале седьмого месяца состоялся большой совет в Киёсу, в конце того же месяца Хидэёси покинул Нагахаму и перевез семью в Химэдзи, а в начале восьмого месяца он начал восстановительные работы в крепости Такарадэра. Сейчас ему то и дело приходилось ездить из Киото в Ямадзаки и обратно. Находясь в столице, он с утра отправлялся с приветствиями в императорский дворец, в полдень совершал поездку по городу, вечером занимался государственными делами, отвечал на письма и принимал гостей, в полночь просматривал почту, поступившую из отдаленных провинций, а на утренней заре принимал решения по жалобам и докладным своих подчиненных. Каждый день, едва поднявшись из-за обеденного стола, он уже мчался куда-нибудь, вовсю нахлестывая лошадь.

Часто, выезжая из дому, он заранее намечал посетить несколько мест в ходе одной поездки и то и дело ездил в северную часть Киото. Именно здесь он начал огромные строительные работы. На местности, принадлежащей храму Дайтоку, он затеял возведение еще одного храма под названием Сокэнин.

— Строительство должно быть завершено седьмого числа десятого месяца. Уборку необходимо закончить восьмого, а все приготовления к церемонии открытия — девятого. Чтобы к десятому числу оставалось только веселиться.

Так он со всей определенностью приказал Хикоэмону и его шурину Хидэнаге. Независимо от того, какие неожиданности могли произойти в ходе строительства, Хидэёси требовал, чтобы намеченный им план неукоснительно выполнялся.

Заупокойная служба была совершена в залитом светом фонарей храме, длина которого составляла сто восемьдесят четыре кэна. Переливались красочные драпировки, как звезды горели тысячи бумажных фонариков, аромат благовоний распространялся, поднимаясь вверх, посреди трепещущих знамен, собираясь в облака над головами бесчисленных скорбящих.

Только о священнослужителях следует сказать, что там присутствовали ученые мужи пяти главных дзэн-буддийских храмов и монахи восьми сект. Современники, вспоминая о церемонии, писали, что собственными глазами видели пятьсот монахов и три тысячи послушников из монастырей.

После церемонии, в ходе которой читали сутры и разбрасывали цветы у статуи Будды, появились настоятели буддийских монастырей. Настоятель Сокэн прочел заключительную молитву.

На мгновение все безмолвно застыли. Затем вновь послышалась торжественная музыка, наземь посыпались листья и цветы лотоса, и участники церемонии, один за другим, окурили благовониями алтарь.

Среди скорбящих, однако, не было половины ближайших вассалов клана Ода, которым полагалось присутствовать. Не привезли малолетнего Самбоси, не появились Нобутака, Кацуиэ и Такигава.

Пожалуй, самой глубокой тайной оставались истинные намерения Токугавы Иэясу. После трагедии в храме Хонно он держался предельно обособленно. И никто не мог сказать, каковы его мысли и в каком свете видны текущие события его холодным глазам.

Книга девятая

ДЕСЯТЫЙ ГОД ТЭНСЁ

1582, зима