Черта с два!
Шрифт:
— Слушай, Татарин, — с поразившим меня спокойствием, сказала я, — ты очень заблуждаешься. Это не ты охотишься за нами, это я охочусь за тобой.
— Не пугай меня, пожалуйста, — захныкал он. — Мне так страшно. — На этом разговор закончился.
— Саша, он Верку убил, да? — спросил Денис. Я сняла телефонную трубку и набрала номер сауны. Мне ответил мужской голос.
— Будьте добры Любу, — попросила я.
— Кто ее спрашивает?
— Подруга.
— Девушка, здесь несчастье, четыре женских трупа, личности выясняются… — Дослушивать я не стала, посмотрела в стену и сказала:
— Все,
Денис, стоя рядом, ухватил меня за локоть и позвал:
— Саш…
— Так, — я тряхнула головой, напомнив себе: я не одна, со мной ребенок.
— Денис, быстро собери еды, воды побольше в пластиковых бутылках. Сможешь?
— Ага, — он кинулся в кухню. Я проверила оружие, собрала сумку, прихватила два одеяла, сборы мы закончили одновременно. Денис перестал дрожать, только был землисто-бледен. — В машину? — прошептал он.
— Нет, на чердак.
Мы тихо вышли, я впереди, он с сумками за мной. Дверь я захлопнула, а потом, лишив себя некоторого количества волос, в четырех местах ловко приделала их к двери и вслед за Денисом стала подниматься на чердак. О том, что замок на чердачной двери открывается при помощи обыкновенной проволоки, Денис узнал еще в первый день нашего заселения в этот дом. Чердаком, как видно, никогда не пользовались. Горький опыт кое-чему научил, и теперь у нас был фонарик. Я нашла старое ведро и еще какую-то жестянку и на всякий случай пристроила их возле двери. Потом мы прошли в глубь чердака и устроились возле стены, соорудив себе лежбище из одеяла и двух маленьких подушек.
— Сейчас тепло и дождя нет, — заметил Денис, поглядывая на меня как-то неуверенно, — не замерзнем. А есть можно печенье. Правда?
— Правда, — кивнула я. — Ложись и постарайся уснуть.
— А ты?
— Я подожду. Вдруг эти появятся.
— Думаешь, Верка им сказала, где мы?
— И такое возможно, — как можно мягче ответила я. — Спи и не бойся.
— Может, поговорить с тобой, а?
— Не надо. Я не усну.
Сутки мы провели на чердаке. В памяти они отложились смутно. Свихнувшийся человек воспринимает мир совершенно иначе. Помню, что сидела поджав ноги и таращилась в угол. Тихонько разговаривала с Денисом. Мальчику и так досталось, не стоило пугать его еще больше. Он был терпелив и читал «Алису», книгу я с удивлением обнаружила на полке у Веркиной подруги и прихватила с собой. Когда вода кончилась, я спустилась к квартире и тщательно обследовала дверь. Все волоски находились строго на своих местах. Значит, Вера о квартире промолчала, и обнаружить нас они пока не смогли. На несколько дней сойдет и эта квартира, правда, очень скоро должна появиться хозяйка, но она меня сейчас беспокоила мало.
Утром мы отправились в «Городскую справку»: Денис проявлял изрядное терпение и обходился без вопросов, но тут не выдержал:
— Зачем нам туда?
— С чего-то надо начинать, — пожала я плечами. — Попробуем выяснить, где живет Татарин.
— Зачем? — глухо поинтересовался Денис. Я закусила губу и попыталась отыскать слова, способные объяснить, что происходит в моей душе. Все слова куда-то запропастились. Денис сам пришел мне на помощь. — Ты хочешь сама с ним разобраться? — спросил он.
— Хочу, — кивнула я. — Если по-другому никак нельзя, значит, я перестреляю всех
— Ага, — кивнул Денис, подозреваю, к этому моменту он уже понял, что я спятила. Однако воспринял это как должное. Татариновых Александров, подходящих по возрасту, в городе оказалось только пятеро, чему я от души порадовалась. Приткнув машину на стоянке возле магазина, мы на троллейбусе отправились по адресам. Первые три отпали сразу, двое отцы семейств, пьющие, работящие, третий — непьющий, являлся хозяином желтого «Запорожца», который стоял у подъезда и очень действовал на нервы соседям. Сведения очень ловко добывал Денис, пока я сидела где-нибудь в тенечке на скамеечке. Мысли в голову приходили одна затейливее другой. Четвертый Татаринов оказался нашим. Денис вернулся очень быстро.
— Он, — кивнул удовлетворенно. — Говорил с пацанами, у него белый «Опель», живет один, квартира двухкомнатная, баб часто приводит, носит пушку, и по всему видно, что бандит. Наш, точняк.
— Как выглядит, узнал?
— Высокий, худой, волосы не светлые, не темные, забыл, как называются…
— Рыжий, — усмехнулась я, а Денис засмеялся, чем очень меня порадовал.
— Нет, не рыжий.
— Тогда темно-русый.
— Пусть будет так, — кивнул он. — Лицо тоже длинное, худое, нос тонкий, ни бороды, ни усов, одевается всегда в черное, такая у него мода. В жару и то в черной футболке.
— Ясно, как ворона. Должно быть, точно наш.
— Пятого проверять будем?
— Конечно.
Пятый оказался в загранкомандировке, отбыл пару месяцев назад.
— Что теперь? — проявил любопытство Денис.
— Надо выяснить, кто был с ним в сауне, — раз. Изучить его привычки и дневной распорядок — два. Где его удобнее зацепить — три.
— А как мы это узнаем?
— Придется за ним последить.
— Саш, у него же «Опель», вряд ли он пешком ходит. А нашу «копейку» вполне может засечь.
— Я думала об этом и, честно сказать, беспокоюсь. Засечь нас может не только Татарин, но и любой мент. Надо менять внешность.
— Как это? — ахнул он, думая, наверное, о пластической хирургии.
— Для начала мы тебя пострижем, — пояснила я. — А то зарос, одни уши торчат, точно у осленка. — И повела его в ближайшую парикмахерскую. В магазине рядом я купила два тюбика краски, решив, что темные волосы Дениса надо осветлить, а мне, соответственно, стать брюнеткой. Дома я устроилась перед зеркалом, положив на плечи полотенце, протянула Денису ножницы и сказала:
— Режь по самые уши. Постарайся ровнее.
— Саш, жалко, — прошептал он.
— Нашел чего жалеть — волосы, — усмехнулась я. — Они ж вырастут. Режь.
— А чего в парикмахерской не подстриглась?
— В парикмахерскую завтра зайду, а сегодня не пошла из-за боязни: тебе мои волосы жалко, может и мастер в парикмахерской пожалеть, расскажет кому при случае, а тот по закону подлости нашим недругом окажется. И вся конспирация насмарку. Люди на меньшем засыпались.
Денис смотрел уважительно, как видно, решив, что свихнулась я не окончательно, точнее, одним каким-то боком, а потом начал меня стричь. Старался чрезвычайно, сопел и язык высунул, работой остался доволен.