Черный Янгар
Шрифт:
Молчали воины.
Только припозднившийся журавлиный клин оплакивал судьбу Олли Ину.
Уходя, я обернулась. Янгар стоял, повернувшись к лесу, запрокинув голову, и холодный дождь смывал грязь. Капли рисовали узор на черной жиже, что покрывала шею и грудь, целовали шрамы, к которым и меня тянуло прикоснуться. В какой-то миг Янгар вдруг дернулся и открыл глаза. Смотрел он прямо на меня, и губы его дрогнули:
– Вернись…
Нет, наверное, показалось.
Глава 18
Перемены
Кейсо появился в лагере на
Он не убил Олли Ину, но теперь не знал, что с ним дальше делать. И от совета – а советовал Кейсо нечасто, но по делу – не отказался бы. Вот только рассказать о поединке не получалось. Янгар начинал, но останавливался, понимая, что не в силах объяснить, почему поступил именно так.
– Взрослеешь. – Кейсо, избавившись от необъятной кожаной куртки, на которую, по его уверениям, ушла кожа трех матерых кабанов, позволил мальчишке стянуть сапоги.
Подали войлочные тапочки, нагретые изнутри камнями, и теплый байковый халат.
– Что ж… – С кряхтением и стонами Кейсо прилег на шкуры и погладил живот, который, как показалось Янгару, с прошлого раза стал еще больше. – Не убил – это хорошо. В смерти нет смысла.
Он принял чашу с горячим молоком, в которое сам добавил меду, едва ли не больше, чем молока. И, поставив на живот, обнял ее ладонями. Грелся.
Кейсо и вправду не любил холода, хотя приходилось ему и босиком по снегу ходить, и спать в этом самом снегу, зарывшись в сугроб с головой. Он повел ладонью над чашей, собирая крохи тепла, и сказал:
– Будь готов, что тебя не поймут. Для некоторых бесчестье – страшнее смерти.
Ничего не может быть страшнее смерти. Но чтобы понять это, нужно умереть или даже умирать, раз за разом, доходить до края и возвращаться.
– Присядь.
Янгар сел, скрестив ноги.
Есть не хотелось.
Пить тоже.
– Ты похудел, мальчик мой, – заметил Кейсо, и все подбородки его поджались, выражая негодование. – Хватит уже. Забудь.
– Не могу.
– Нельзя изменить прошлое.
– Я знаю.
– И нельзя вечно горевать о том, что было утрачено.
– Я не горюю. – Янгхаар нахмурился: разговор был неприятен. Но Кейсо лишь головой покачал. Пальцы его пробежались по всем подбородкам и коснулись мышиного хвостика бороды.
– Что ж, ты не горюешь, – сомкнулись щелочки-глаза. – Ты лишь перебираешь всех рыжеволосых девушек, пытаясь найти ту, которая заменит твою жену. Не отворачивайся, мальчик. Все говорят об этой твоей… странности.
Что странного в том, что Янгар желает быть счастливым? У других ведь как-то получается.
– Янгу, – голос Кейсо был мягок, как тополиный пух, – оставь ее. И дай себе остыть. Не пытайся оседлать судьбу, не выйдет.
Но ведь выходило.
Там, за краем моря.
За песками Великой пустыни.
На арене, раз за разом. И позже, когда полилась на дорогие
И потом тоже, когда гуляла разбойничья вольница. А нагулявшись, бежала. По следу же ее шли шакальи сотни Айро-паши. Небывалое дело: раб поднял руку на господина. И разве тогда не была судьба Янгара в том, чтобы повиснуть на кресте? На той же арене распяли бы. Подняли бы высоко – так, чтобы звери, которых выпустят, могли добраться лишь до ног. И зрители – а собралось бы много – орали бы от восторга, подбадривая львов.
Или пантер.
Или гиен с мощными их челюстями.
У Айро-паши знатный зверинец.
Но и тогда Янгар оседлал судьбу и заставил ее измениться. Так почему сейчас не выйдет?
Кейсо, прочитав ответ в глазах, лишь головой покачал: мол, снова не сумел объяснить. Порой Янгар и вправду не понимал друга.
– Кёниг недоволен. – Кейсо, решив оставить болезненную тему, вернулся к новостям и остывшему молоку, которое он пил неторопливо, каждый глоток раскатывая на языке, словно не молоко смаковал, но дорогое редкое вино.
В Оленьем городе Кейсо пробыл три недели.
– Чем?
Кёниг… Вилхо трижды отправлял послания, которые были пространны и смутны.
Он называл Янгара дорогим другом и просил проявить благоразумие. Правда, не говорил, в чем же оно должно заключаться. Он сочувствовал потерям и удивлялся коварству старых родов, уверяя, что не станет чинить препятствий законной мести, и вновь о благоразумии писал.
– Тем, что ваша война затянулась. – Опустевшая чаша нашла прибежище на столике, а из рукава Кейсо появилась золотая цепь, звенья которой перемежались крупными бусинами солнечного камня. Цепь была длинна, ее хватило, чтобы дважды обернуться вокруг запястья Кейсо и почти исчезнуть в складках плоти. – И тем, что, пока она идет, казна Вилхо пустеет. Забыли о море корабли Ину и не отдают положенной доли кёнигу. Твои аккаи не ходят в набеги, не идет торговля, не снят урожай…
Кейсо трогал бусины, перечисляя убытки, которые терпит корона.
– Кёниг желает, чтобы ты остановился.
– А Ерхо?
– И он тоже. Вы вдоволь померились силой, так он мне сказал.
Трусливый жадный человек, по недомыслию поставленный богами над другими людьми. И золото ему важнее чести. Сумей Янгар десять лет тому правду разглядеть, разве принес бы клятву?
В ту первую встречу Вилхо Кольцедаритель восседал на троне. Он показался огромным, каким не может быть человек обычный. Одежды его ослепляли сиянием драгоценных камней, а лицо и руки Вилхо покрывала золотая краска.
В ту первую встречу Янгар едва не отступил.
Сердце вдруг остановилось. Холодный пот потек по плечам. Руки и те задрожали, чего с Янгаром никогда прежде не случалось. Тогда он вытер мокрые ладони о штаны и, задавив саму тень страха, совершенно беспричинного, заставил себя ступить на алую дорожку.
– Кто ты? – спросил Вилхо, и голос его, отраженный стенами зала, оглушил Янгара.
Огромным и оглушающе великолепным гляделся кёниг.
Перед этим человеком – да и человеком ли? – хотелось упасть на колени, иначе золотой великан уничтожит Янгара.