Черный Янгар
Шрифт:
И то горячее, что было в его руке, мешавшее слушать голос ее, песню чудесной птички, выпало.
– Вот так. И это тоже лишнее.
Пальцы коснулись шеи, срывая что-то, что было важно. Янгар пытался удержать шнурок, но ему не позволили, перехватили руку.
– Это тебе тоже ни к чему.
И холод ее губ лишил остатков разума.
– Пойдем со мной, Янгхаар Каапо, – сказала кейне, беря его за руку. – И я сделаю тебя счастливым.
Лунные камни стали почти прозрачны, а кожа Пиркко потемнела. Она,
Все-таки Янгар был силен.
И упрям безмерно.
– Тебе помочь? – Не дожидаясь ответа, Талли поддержал сестру, которая еще немного, и рухнула бы на камни. – Ты больше не должна этого делать. Отец бы не одобрил.
Поэтому отец ничего не знал о том, что умела Пиркко.
Неужели он, могучий Ерхо Ину, вправду верил, что кёниг женился бы на Пиркко сам? И что слушал бы ее, будь голос Пиркко лишь ее голосом?
– Отстань! – Она все же приникла к груди Талли, согреваясь его теплом. – Нам он нужен. Печать не потеряй.
Пиркко чувствовала ее, сгусток огненной исконной силы, которая не желала подчиняться воле птички. Ничего, Пиркко знает, как добиться своего. Жаль, что камешек, который Янгар на шее носил, обыкновенный. Она подняла его, повертела в пальцах, убеждаясь в пустоте – просто камень с дыркой, – и выронила.
– Поехали домой. – Пиркко была довольна.
Только очень голодна.
И, оказавшись во дворце, первым делом вызвала служанку, ту, что так долго утром возилась с волосами. Пиркко не стала ждать новой ошибки, ударила рабыню по лицу. На лопнувшей губе проступила капля крови. Алая.
Сладкая.
Наклонившись, Пиркко слизала ее.
А рабыня отшатнулась, упала на колени.
– Госпожа, пощадите!
Глупая. Пиркко голодна. Но страх… Со страхом кровь вкуснее.
Позже тело унесут, а Пиркко, сидя на полу, станет пересчитывать лунные камни. В мутной глубине их ей пригрезятся зеркала. А в зеркалах – она сама.
Прекрасная.
И Север покорится этой красоте.
Глава 46
Арена
Зверинец пустел.
Ушла и не вернулась рысь. И гиена исчезла, только оглянулась напоследок, и в желтых глазах ее я увидела тоску. Звери тоже испытывали страх. Даже псы, смирившись с тем, что не выйдет до меня дотянуться, легли и теперь не лаяли – скулили, прижавшись друг к другу. И лишь мой старый знакомец, медведь, по-прежнему сидел возле клетки.
Ждал.
Его не стало утром третьего дня. И я поняла, что скоро наступит мой черед.
Боялась ли? Да, пожалуй. Я ведь все-таки достаточно живая, чтобы чувствовать боль. И умирать не хочется. И верить моей ядовитой сестрице.
Надеялась ли я на спасение?
Да, конечно. Сидела, вслушивалась в звуки, вбирая запахи, пытаясь среди всех чужих выявить один,
Было ли все зря?
– Хий-с-си, – зашелестела солома, и дальняя дверь, за которой начиналась арена, приоткрылась, пропуская знакомого уже старика с посохом. – Хий-с-си.
– Здравствуй, – сказала я ему, одергивая шкуру. В последнее время я как-то особенно остро стала ощущать собственную наготу.
– Хийси умрет. – Брухва остановился возле клетки. – Скоро.
– Спасибо, что предупредил.
Он тихо засмеялся и, когда псы встрепенулись и зарычали, приложил палец к губам:
– Возможно, хийси умрет.
Костлявые пальцы поглаживали посох.
– Я пришел сказать, что появились новые дороги для хийси. Только… – Он наклонился к самой клетке. – Смотреть надо. Очень хорошо надо смотреть.
– Куда?
– Не куда. На кого.
– И на кого же?
Старик покачал головой.
– Много вопросов. Много слов. Слова меняют дороги.
Он повернулся ко мне спиной, но все же не ушел. Прикосновение к моей руке было легким, случайным. И мир привычно уже кувыркнулся, распадаясь на сотни путей.
…Вновь белый песок под ногами.
Яркий такой. Горячий. Солнце что-то расщедрилось и глаза слепит. Я моргаю часто, до слез и в этом стеклянном плывущем мире вновь вижу решетку.
Людей.
И белые стены дворца. Балкон, с которого свисают стяги. Ветер колышет полотнища, заставляя золотых оленей скакать. А выше стягов – люди.
Пиркко в золотой короне, за правым ее плечом – мой муж. И она, поворачиваясь к нему, что-то говорит, смеется. И ветер робко касается черных прядей.
Черное на черном.
– Хийси, смотри. – Голос брухвы пробивается сквозь боль.
Я ведь не живая. И сердце почти остановилось уже. Так почему же оно ноет? Не хочу их видеть.
– Смотри! – шипит брухва.
Смотрю.
Белое лицо Пиркко. И красные губы, которые кривятся. Рука касается руки, а кожа Янгара по-прежнему смугла, и потому пальцы моей сестры на его запястье неестественно бледны. Он наклоняется к ней и… Что-то неправильное есть в этом его движении.
– Смотри…
Она что-то говорит, а Янгар слушает. Выражение лица такое… задумчивое? Пиркко указывает вниз. На меня? Янгар поворачивается. Он иначе двигался, быстро и плавно, как та рысь, которой не стало вчера. Сейчас же он резок и в то же время медлителен, словно прорывается сквозь сон. И чернота в глазах погасла, будто на бездну набросили полог.
Янгар идет ко мне.
Не торопится.
Солнце ластится к булатному клинку в его руке, пляшут в воздухе былинки. И ветер вдруг доносит запах гнили с балкона. Моя сестрица подается вперед, упираясь ладонями в перила. Рот приоткрыт, глаза сияют, а грудь вздымается часто. Она… то, чем она стала.