Черный нал
Шрифт:
— Сыграем, Струев? Деньги-то скоро кончатся.
— Давай по маленькой, — соглашается он.
Мы вколачиваем в однорукого бандита пятьдесят тысяч, проигрываем. Струев вздыхает. Любит он вздыхать. Достает заначку, и мы срываем-таки банк. Жетонов много, они все сыплются. В тройном разряде тройной “бар”, а Струев всыпал туда аж десять жетонов. Мы получаем деньги. Мне на джин, Струеву на водку.
— Плохо, — говорю я.
— Чего ж плохого? Сейчас поужинаем на втором этаже. Я котлету по-киевски хочу. И рыбу красную.
—
— Так то завтра. А повезло сегодня.
— Тайный ход карты, Струев, чудесное вращение кубиков в стакане не признают хода времени. А впрочем, я бы тоже съел котлетку. Пошли.
Когда в четыре часа ночи нужно вставать и выходить из зала, Струев очень недоволен. Он ругается и силится достать милицейское удостоверение, я бью его кулаком под ребра. Несильно, но больно.
— Проснись. Сеанс окончен.
Мы бреемся в туалете, моемся по пояс, меняем рубахи. Семь утра, и пора приниматься за дело. Кофе, булочка, автобус. Медведково — край земли. Ехать долго.
— Друзья мои. Илья Сергеевич на рыбалке.
— Какой, к черту, рыбалке? — не выдерживаю я удара судьбы.
— Молодые люди, вы на местности ориентируетесь?
— Вот компас сейчас купим и пойдем. Азимут дайте.
— Азимут вам не нужен. Вы где сейчас находитесь?
— В автомате, напротив вашего дома.
— Вот чудесно. Видите мост впереди?
— Видим.
— Это Яуза. Проходите мост, потом увидите бензоколонку. Справа опять же Яуза. За ней прудик такой, это они с речкой сливаются. Вот на том месте, где сливаются, Илья Сергеевич ловит уклейку. И сейчас самое время. Вы его в лицо, надеюсь, знаете.
— Мы его давно не видели. А в чем он одет?
— Не в чем, молодые люди. А во что. В ветровке зеленой, в сапогах высоких. Кепочка с козырьком.
Мы выходим к Яузе. Илья Сергеевич — вот он, рядом, но на другом берегу. Ловит он один, и ловит здорово. Уклейка крупная, клюет часто. Грязи на берегу много, мы возвращаемся на тротуар, выходим на кольцевую, на мост, и здесь уже по натоптанной торной тропе приближаемся к Грибанову.
— На опарыша?
— На тесто. А вообще-то, на опарыша. Вчера не купил, а сегодня пошел проверить, а уклейка пошла. Вечером здесь человек сто будет. Вы, что ли, вчера звонили?
— Мы.
Грибанов подсекает, отрывается поводок.
— И все-таки поганые эти норвежские крючки. И не говорите. Самый маленький?
— Номер четырнадцатый. Наш, примерно, чуть меньше второго. Но почему лопаточка? Как рыба в сто граммов, соскальзывает.
— А вы вяжете правильно?
— Я и восьмеркой, и всяко.
— Надо приплавлять. Иголку на спичке нагрейте и тоненько в узел.
— Не поможет.
— Да как не поможет? Я на один крючок всю весну и пол-лета ловлю, — вру я безобразно.
— И где же ты ловишь?
Илье Сергеевичу лет шестьдесят пять. Так выглядят бывшие
— Удочка толковая.
— И удочка дрянь. Подарили на день рождения. Но пора возвращаться в нормальное состояние погонь, убийств и государственных тайн.
— Вы удочку-то положите. Дело наше внимания требует.
— Это уже интересно, — говорит Илья Сергеевич. Удочку, однако, не кладет.
Утро над Яузой теплое, светлое, добродушное. Серый массив Медведкова вдалеке, на психику не давит. Шумит потихоньку хозяйство бензоколоночное. Приехал, заплатил, заправился. Дорога чистая. Езжай куда хочешь.
— Илья Сергеевич. Мы с моим товарищем попали как куры в чахохбили. Потому что товарищ Амбарцумов простые щи, даже с курицей, есть не станет.
А Грибанов не старик еще. Просто крепкий мужик. Вот он аккуратно снимает уклейку с крючка, опускает ее в ведерко, сматывает катушку, складывает телескоп, наклеивает кусочек пластыря на крючок, чтобы не отстал от рукоятки, потом моет сапоги.
— Пошли, тут пеньки есть. Посидим. Обсудим дело.
Сначала я долго и вразумительно рассказываю краткую историю своей жизни до этих самых мгновений, до пеньков. И на глазах — а это ощущается физически — уходит из него добродушие, и не сталь вовсе, а какой-то запредельный металл появляется в прищуре его генеральском, в развороте плеч и в голосе.
Потом свою историю рассказывает Струев. Показывает удостоверение свое. Предъявляет зачем-то табельное оружие. Потом Илья Сергеевич слушает предсмертный монолог Иванова-Зотова, потом рассматривает список Амбарцумова. Я смотрю на часы. Прошло пятьдесят восемь минут с того мига, как я назвал фамилию хозяина “Юрвитана”.
Грибанов еще минут пятнадцать сидит молча, смотрит на игру уклеек в реке, глядит сквозь прозрачную рощицу на Медведково.
— Пошли.
— Куда?
— Сначала я удочку отнесу, ведерко. Переоденусь. А потом поедем.
— Куда?
— Что ты заладил? На кудыкину гору. Ваша самопальная группа теперь подчиняется мне. Кстати, вы никого не привели?
— А если б мы знали! — просто отвечает Струев.
— Здесь меня подождите, — просит Грибанов, оставляя нас у дверей своего подъезда.
Отсутствует он минут пятнадцать. Возвращается в хорошем костюме с блестками, в галстуке, поверх плащ белый, а туфли и вообще долларов за семьсот. И одеколон… От этого лицезрения у нас со Струевым не прибавляется оптимизма. Богатый человек — наш классовый враг. Или иллюзия врага.
Машина его, белая “девятка”, вымыта до безумия, в салоне стерильная чистота. Мы садимся сзади.
— Оружие отдай, — протягивает он руку.
И Струев отдает свой ствол, запасную обойму. Грибанов прячет пистолет в “бардачок”, но закрывать его не спешит.