Черный нал

Могилев Леонид Иннокентьевич

— В “Макдональдс” пойдем?

— Зачем? — говорит сытый и благодушный Струев. — Поедем в парк Горького.

— И там все не так. Не надо туда ехать. И на ВДНХ тоже.

Мы возвращаемся к дому вечером, видим свет в окнах. На улице все чисто, подъезд в порядке, и я опять поднимаюсь на третий этаж. Струев остается на лестнице.

Девочка, лет пятнадцати, открывает без опаски и не спрашивая, кто там пришел. Большая по нашим временам редкость.

— Здравствуйте. Я старый знакомый покойного Николая Митрофановича. Приехал из Ленинграда на несколько часов.

Мне бы супругу его увидеть.

— Мама умерла. Год назад. — Подумав с полминуты: — Войдите, пожалуйста.

Меня проводят в комнату.

— Меня Аней зовут. Сейчас я вам чаю подогрею. Кофе нету.

Вот и рвется ниточка. Тонкая и неверная. Политик в Кремле, Че Гевара на необъятных просторах Родины, может быть, прикопан уже где, а может, вывезен на Кубу. И домой возврата нет. Остается только купить себе документы и поселиться где-нибудь, пока не сгинет Политик. На стене фотографии семейные. Вот Клепов. Вот его супруга. Вот Аня. А вот молодой человек, а это уже интересней. Армейская фотография. Клепов с товарищами. Капитанские погоны на всех троих. На юге, на отдыхе. Вон кипарисы, курортницы вдалеке.

— Как вас по имени-отчеству? — спрашивает Аня.

— Товарищи по работе зовут меня Псом.

— И что же за работа? Вы ищейка?

— Нечто в этом роде.

— У вас дело-то какое?

— Я книгу пишу. Про морскую пехоту.

— Я вам тут не помощница. И мама ничего не знала. Папа никому не рассказывал.

— А не боишься меня, Аня? Может, я вру тебе? В квартиру пустила. Осторожнее надо.

— В следующий раз не пущу. Сосиски будете?

— Нет, спасибо. Варенье есть у тебя?

— Кончилось.

— Ты, вообще, на что живешь-то?

— Пенсию получаю за родителей. Брат помогает. Он работает. Два лимона получает.

— Тогда конечно. Ты, Аня, этих товарищей папиных знаешь?

— На фотографии-то? Знаю.

— Дашь адреса?

— Вы правда на пса походите. У вас глаза собачьи. Но не волчьи. Вообще-то я осторожный человек. С тех пор как папу убили. Считается, что он разбился, но мы-то знали, что его убили.

У меня возникает соблазн задать вопрос, но я не делаю этого. Сюда бы сейчас Струева. Он поднаторел в допросах. В следующий раз я буду на лестнице, а он пусть идет. Спрошу сейчас осторожно — и все. Поймет Аня, что никакие мы не знакомые дяди Коли, а так. Голь перекатная.

— Ну вот… Тот, что слева, — Грибанов Илья Сергеевич. Живет в Москве. Записывайте. Он часто здесь бывает. Проверяет, что и как. Деньги давал. А второй товарищ в области где-то живет. Адреса не знаю. Они с дядей Ильей не дружат.

— Спасибо тебе, Аня. А какой твой любимый герой?

— Вы еще про настольную книгу спросите. Вы-то какую написали? Я в библиотеке возьму.

— Я тебе пришлю. Бандеролью.

— Ну, Бог вам судья, — вдруг говорит Аня строго и как бы меняется в лице.

Медведково — край земли. Дальше только кольцевая автодорога. За ней непонятное Челобитьево, а правее, вдоль колеи железной дороги, — Мытищи. Илья Сергеевич, господин-товарищ, живет в одном из неописуемых домов на Осташковской улице.

Огромные кубики, имя коим легион, шестнадцатиэтажные корпуса, спальный пригород. Вечером, решив, что нужно ловить исчезающий мираж удачи, едем осматривать новую сценическую площадку.

— Ты бы смог здесь жить, Струев?

— Не знаю. Жить везде можно.

— Ты, вообще, кто по образованию? Где на участковых готовят?

— Я — как и ты. Инженер. Только что не художник.

— А в милицию тебя что привело?

— Квартира нужна была. Да и вообще. Романтика.

— А правда, что ты всех ларечниц у нас в поселке перетрахал?

Струев смотрит на меня долго, грустно, по-отечески, как и положено участковому.

— У них же мужья — бывшие кадровые работники фабрики.

— Струев, так там же семейный подряд. Дочки вон какие, взрослые и разнообразные. Они же все губы красят, когда ты свой бродвей обходишь.

— Почему ты не любишь, когда тебя по имени зовут?

— Я имя свое люблю. Но пока не вернусь домой, зови меня и ты Псом. Это каприз такой. Суеверие.

— Ты пес постыдный. Вот и дом. Вот и подъезд.

— Тут наши убогие меры безопасности ни к чему. Мы уже потеряны всеми спецслужбами. Бог остановился в Медведкове. Здесь нас никто не ждет.

Мы звоним по телефону из будки, что у автобусной остановки.

— Илья Сергеевич на даче. Что передать?

— А завтра он будет?

— Он сегодня будет. Только очень поздно.

— Мы завтра попытаемся.

— Пытаться не вредно, — отвечает низкий женский голос.

Спим мы в аэропортах. И не просто в аэропортах, а в видеосалонах. Там документов не просят, места всегда есть и лишь одно неудобство — нужно каждые два часа вставать и выходить. Пока идет проветривание, мы покупаем новые билеты. Лавочка эта порнушная в основном прикрылась, но в портах и на вокзалах крутят старые советские фильмы. Прочие надо выкупать, а те как бы бесхозные. Авторским правом не защищены. Комсомол сделал свое дело. Покрыл страну патологической сетью душных комнат и подвалов, где гениталии и разбой в неестественных цветах. Потом комсомол самораспустился.

Я засыпаю первым. Струев еще долго смотрит фильмы. Обычно его хватает на два с половиной сеанса, потом он отрубается и очень недоволен, когда надо снова вставать. Но откупить себе всю ночь рискованно. Тут-то документы может проверить дежурный в любом звании. Совсем недалеко от нас наряд, и рожки у них набиты боевыми патронами. Поэтому нельзя проводить ночи в двух аэропортах подряд. Сегодня мы выбираем Шереметьево. Тут чисто. Бывшее окно в мир. Потом появилось Шереметьево-2, порт переключили на Прибалтику, потом появился рейс на Сыктывкар, я это хорошо помню, часто здесь бывал, помню, как по инерции прогибался обслуживающий персонал после заграничных клиентов и в каком блистательном состоянии находился общепит. Бары — круглые сутки, техчас поочередно, сиди и пей. Закусывай калорийно и невредно. Потом обшивку кресел порезали, грязи нанесли, как в автобус, потом появились игровые автоматы, а теперь их здесь ой сколько.