Черный лебедь
Шрифт:
Эстер посмотрела на Эмилиано, ожидая с его стороны помощи, но он пожал плечами с равнодушным видом.
– Это он, – сказала наконец Валли, ткнув пальцем в Джанни.
Мальчик с вызывающим видом посмотрел сначала на сестру, потом на мать.
– Верни кольцо! – приказала Эстер малышу.
– Зачем? – набычившись, спросил он.
– Затем, что нельзя брать то, что тебе не принадлежит, – сухо объяснила мать.
– А мне никто ничего не дарит, – запротестовал Джанни, однако украшение из кармана коротких штанишек вытащил.
Эстер
– Чтобы этого больше никогда не повторялось, – строго сказала она. – В следующий раз, когда тебе что-то хочется, ты должен попросить, а не брать украдкой.
– Если бы я у тебя его попросил, ты бы мне все равно не дала, – рассудил малыш.
– Конечно, нет. И поэтому сегодня вечером ты наказан. В постель без ужина.
– А мне наплевать. Тем более что я уже поел, – бравируя, ответил он.
Эстер с досадой подумала о решении Эдисона рассчитать француженку. Мадемуазель Ювет была единственной, кто мог справиться с Джанни и Валли. Только Эмилиано никогда не создавал ей проблем.
Эстер казалось, что характеры ее детей уже сформировались. Эмилиано был рассеян, погружен в свои мечты, словно спал с открытыми глазами, и совершенно лишен практичности. Валли, ревнивая до болезненности, была готова на все ради ласки или просто доброго взгляда. Она была некрасива, и это усложнит ее будущую жизнь. Ей придется все время искать подтверждения своей привлекательности и женственности. А Джанни одолевала страсть накопительства. Он воровал всякие мелкие вещицы, прятал их в своей комнате, а потом в одиночестве наслаждался ими.
У всех троих был на лбу особый знак, отметка, присущая членам семьи Монтальдо.
А что будет с маленькой Лолой? Какое будущее ждет ее? А она, Эстер, со своим больным сердцем, увидит ли она своих детей взрослыми?
Но вместо того чтобы загрустить при мысли о смерти, она почувствовала облегчение. Эстер знала, что все ее оставшиеся дни будут отравлены угрызениями совести из-за супружеской неверности, из-за того, что она вступила в плотскую связь со служителем бога, и не видела для себя ничего хорошего в будущем. И все же, несмотря ни на что, она продолжала любить Себастьяно. Тем более угнетало ее то, что это чувство, которое позволяло ей ощущать себя женщиной, она должна была прятать как постыдное.
Эстер спустилась в желтую гостиную, где ее уже поджидал муж, единственную из трех гостиных первого этажа, которой в доме пользовались, – она была самая красивая и уютная.
Кроме Эдисона, в гостиной была его сестра Полиссена, чувствовалось, что приход Эстер прервал их бурный разговор. Глаза Полиссены блестели от слез, а лицо Эдисона казалось нервным и озабоченным.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, вставая с дивана и делая шаг навстречу жене.
– Если судить по вашим лицам, то, наверное, лучше вас обоих, – улыбаясь, ответила Эстер.
Полиссена резко встала, толкнув коленом палисандровый столик,
Эстер вопросительно взглянула на мужа.
– Муссолини объявил войну Франции и Англии, – пояснил он. – А сестра плачет, потому что ей не пишет ее возлюбленный.
– Я не знала, что у Полиссены есть возлюбленный, – сказала Эстер, придавая более важное значение любовной истории золовки, а не известию об объявлении войны.
– Возможно, он и сам об этом не знает. Такова моя сумасшедшая сестра, – проворчал муж.
Эстер села на маленький диван у окна. Матовая бледность была ей к лицу. От нее она казалась еще более хрупкой, чем обычно. Эдисон наполнил бокал портвейном и предложил ей.
– Выпей, тебе полезно, – заботливо сказал он.
Эстер пригубила вино. Оно было хорошим и приятно согревало ее.
– Что сделал Муссолини? – спросила она равнодушно, просто чтобы продолжить не очень-то важный для нее разговор.
– Он объявил войну, – повторил муж. – Он полез вслед за Гитлером в эту авантюру, чтобы не упустить свой кусок пирога.
– Италия вступила в войну, и никто об этом не знает? – удивилась она.
– Объявление войны неминуемо, – ответил Эдисон. – Но я узнал это окольным путем.
Эстер хотела возразить, что сейчас все делается окольными путями: и в семье, и в стране, и в международной политике, – но лишь зябко передернула плечами и промолчала.
Отпив еще глоток, она поставила бокал на палисандровый столик и сказала:
– Значит, мы тоже оказались втянутыми в эту бойню?
– Это будет быстрая война, – попытался успокоить ее Эдисон.
– Знаменитый блицкриг? – с иронией спросила она.
– Вот именно, – подтвердил муж, немного поколебавшись.
Он всегда был убежденным фашистом, горячо поддерживал Муссолини и разделял его взгляды. Эдисон верил в то, что близится конец демократических режимов в Европе, что сулило фашистской Италии грандиозное будущее – эпоху процветания и прогресса. Но решение дуче вступить в войну впервые поколебало его уверенность в вожде.
– Почему ты рассчитал мадемуазель Ювет? – спросила Эстер, приступив к делу, которое без этого объявления о начале войны было бы жизненно важным, но теперь казалось банальным.
– Она пьяница и к тому же не способна уследить за детьми. Когда мы вернулись в город, Микеле мне сказал, что Валли подглядывала за твоими родами. А Ювет даже не заметила, что девочка сбежала из-под ее надзора, – раздраженно заявил он. – Наверно, дремала в тихом уголке, выпив рюмку-другую.
– Это невозможно! – поразилась Эстер. – Ты говоришь, что девочка видела… видела…
– Она видела все, – подтвердил Эдисон.
– Это ужасно! Я не могу в это поверить. – Эстер попыталась представить, что именно видела ее дочь, и руки у нее опустились. – Валли мне ничего не сказала об этом, даже ни разу не намекнула, – произнесла она, качая головой.