Черный лебедь
Шрифт:
Эстер не знала, что вместе с Эдисоном на судне находилась и Анна Гризи. Но даже если бы и знала, ничего бы для нее не изменилось, ибо причиной той измены и греха, который она приняла на себя, была не ревность, а отчаянная жажда любви, жажда страсти, которая смягчила бы хоть на миг тоску ее бесцельного существования.
Убаюканная тишиной, она, наконец, закрыла глаза и задремала.
– Синьора, извините меня, – разбудил ее чей-то шепот.
Эстер приоткрыла глаза и недовольно посмотрела на Анджелину, нарушившую ее
– Тут монсеньор. Он приехал из Милана. Хочет повидать вас. Он ждет в библиотеке. Что мне сказать ему? – Волнуясь, горничная проглатывала слова: визит монсеньора она считала очень важным. – Мне жаль, что я вас разбудила…
– Проводи его сюда, – приказала Эстер. – И принеси вермут и печенье.
Монсеньор Себастьяно Бригенти, безусловно, был личностью значительной. Он имел немалый вес в курии и в самых важных миланских домах. Многие видели его в будущем епископом ломбардским. Те же, кто знал его ближе, готовы были поклясться, что он взял бы свой пастырский посох отнюдь не с благочестивым смирением, а скорее с решительностью сильного человека. Учитывая воинственный характер священнослужителя, его агрессивность и непредсказуемость в поступках и решениях, это предположение казалось весьма вероятным.
Монсеньор Бригенти родился в Бергамо. Ему было чуть меньше сорока. Он считался, по единодушному мнению, красавцем-мужчиной. Длинное церковное одеяние только усиливало впечатление силы и элегантности, которое внушала его стройная высокая фигура.
Когда Эстер увидела, что он идет по аллее, ее сердце на миг остановилось и тут же лихорадочно забилось, вызвав легкую одышку. Яркий румянец залил ее лицо. Она постаралась придать лицу выражение спокойствия и безразличия, но это ей удалось с большим трудом.
Монсеньор Бригенти вошел в беседку в сопровождении Анджелины, которая рядом с ним казалась еще более худой и невзрачной.
– Монсеньор, я не ожидала вашего визита, – начала Эстер, усаживаясь поудобнее с помощью Анджелины в шезлонге.
Затем взглядом приказала девушке вернуться в дом.
Едва горничная удалилась, мужчина уселся напротив Эстер и, прежде чем заговорить, долго смотрел ей в глаза.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил он наконец суровым, почти ворчливым тоном.
– Не очень хорошо, – ответила Эстер.
– Ты скоро поправишься, – ободряюще сказал он, взяв ее руки в свои.
Эстер показалось, что она заметила в его взгляде тень укора.
– Роды были трудные, – проговорила она, словно извиняясь.
– Я это знаю. Тебе нельзя было больше иметь детей, ведь ты рисковала жизнью.
– Врачи много чего говорят. Но как бы то ни было, все прошло хорошо. На свет появилось чудесное создание. Божий дар, который я уже не надеялась получить.
– Я ее видел, твою девочку, – улыбнулся он. – Она красива и похожа на тебя. У нее мало общего с другими детьми.
– У меня ни один ребенок не похож на другого, –
– Но у всех есть одинаковый знак на лбу. А у малышки его нет, – осторожно заметил монсеньор. – Возможно, потому, что она родилась семимесячной.
– Ты и правда так думаешь? – спросила Эстер неожиданно грустным и нежным тоном.
Вплоть до этого момента они разговаривали и глядели друг на друга просто как двое хороших знакомых, но тут мужчина побледнел и сильно сжал ее руки.
– Что ты хочешь этим сказать? – в замешательстве спросил он.
Скрип гравия прервал их разговор.
– Анджелина идет, – шепнула Эстер.
Девушка вошла в беседку, поставила большой деревянный лакированный поднос на стол и сняла салфетку. Ароматный вермут был налит в изящный хрустальный графин, рядом с ним стояли два хрустальных бокала на тонких ножках и вазочка с лимонным печеньем, которое испекла Джильда. Сбоку стояла чашка с дымящимся травяным отваром для Эстер.
– Ваш отвар, синьора. – Горничная протянула чашку хозяйке.
– Оставь его на столе, – сказала Эстер, откидывая плед и собираясь встать.
– Синьора заболеет, если ты будешь поить ее этой бурдой, – добродушно пошутил священник.
Девушка покраснела, а монсеньор передвинул кресло и помог Эстер устроиться за столом.
– Все хорошо, Анджелина. Можешь идти, – сказала ей Эстер, чувствуя небольшое головокружение, которое было результатом не только слабости, но и волнения, вызванного их разговором.
– Ты не ответила на мой вопрос, – повторил монсеньор, когда они снова остались одни.
Эстер ощутила легкую дрожь и потуже запахнула халат, потом немного отпила из чашки.
– Это в самом деле необходимо? – спросила она наконец, глядя ему в глаза.
– Боже всемогущий! – воскликнул мужчина.
В волнении он отошел к перилам беседки, несколько мгновений о чем-то размышлял, затем повернулся и тихо спросил:
– Это наша дочь?
Эстер порозовела от гордости:
– Эдисон решил назвать ее Лолой. Ты знаешь его страсть к опере: сначала Валли, а теперь Лола.
– А ты как хотела бы назвать ее? – выдохнул он.
– Я назвала бы ее Джойя – радость. Потому что ее зачали в радости. Но ты будешь крестить ее с именем, которое выбрал Эдисон.
Монсеньор кивнул.
– Я люблю тебя, – призналась Эстер, опустив глаза.
– И я тебя люблю. Один бог знает, чего мне стоит это чувство. – Его сильный и решительный голос дрогнул, когда он произнес эти слова.
Глава 4
Удары колокола на колокольне ближайшей церкви прогнали остатки сна. В полутьме спальни Эстер открыла глаза и поняла, что проспала всю вторую половину дня. Спокойный и глубокий сон вызвала валериана, которую прописал доктор Поцци.