Черный крестоносец
Шрифт:
— Ты прав. Можешь начинать.
— Что начинать?
— Монтаж.
— В наши переговоры вкралась опечатка. Я не изъявлял согласия монтировать систему. Ни разу, ни единым словом. Иметь дело с этой чертовой штукой?! Ни за что!
Трость замерла в воздухе. Леклерк шагнул ко мне.
— Не будешь иметь дело с этой штукой! — Голос его охрип от злости. — Зачем же ты отнял у нас два часа своими мнимыми попытками разобраться в ракете?
— Понятно зачем. Чтоб выиграть время. Помнишь, что я сказал Харгривсу? Время работает на нас. Ты же ведь записывал меня на магнитофон.
Я видел: этого не избежать. Я понимал:
— О, черт! Отпусти! — Голос Леклерка перешел в злобное шипение. — Убери руки!
— Прекратите, босс. — Ровное гудение этого нутряного баса нормализовало обстановку. — Он ведь уже наполовину мертв. Хотите прикончить его? Кто же тогда запустит ракету?
На миг воцарилось молчание. Потом Леклерк заговорил нормальным голосом:
— Спасибо, Хьюэлл. Ты прав. Он меня сам спровоцировал.
— Я и сам бы с удовольствием свернул этому умнику шею, — проурчал Хьюэлл.
В друзьях они меня не числили. Это точно. Но о них я в данный момент не беспокоился. Я был логло-щен собственными проблемами. Левая рука и левая щека выясняли отношения: что болит сильнее. Конкурс завершился неожиданным миром. Две боли слились в одну всепоглощающую боль. Я косился на кнопки. Они, подобно фасолинам на раскаленной сковородке, то появлялись в поле моего зрения, то отпрыгивали прочь. Хьюэлл не преувеличивал. Я медленно и верно рассыпался на составные части. Или даже не столь уж медленно.
Я слышал голоса, но не мог определить, кому и что они говорили. Я отпрянул, бухнулся на стул, ухватившись, чтобы не упасть, за консоль.
Снова голоса. На сей раз я расслышал Леклерка. Он подошел поближе, сжимая трость до побеления суставов. Видимо, сдерживал ярость с превеликим трудом.
— Ты меня слышишь, Бентолл? — спросил он ледяным шепотом, который понравился мне еще меньше недавней бури. — Ты меня понимаешь?
Я смотрел на заливавшую пол кровь.
— Мне нужен доктор, — прошептал я. Мой рот одеревенел. Говорить было трудно. — Опять открылась рана.
— Плевать мне на твои раны. — О, добрый самаритянин! — Ты запустишь ракету, не откладывая, прямо сейчас!
— Ах! — сказал я, заставляя себя распрямиться. Я сощурил глаза, чтоб сфокусировать его образ. И вот он замаячил у меня перед носом как шестерка привидений на экране испорченного телевизора. — Как ты меня заставишь? Тебе ведь придется меня принуждать. А как? Пытками? Будешь по старинке рвать
— Вздернешь на дыбу? Отправишь на тот свет? Да я ведь этого даже не почувствую. И еще: руки у меня дрожат, как осенний лист на ветру. — Я показал им, что мои руки и на самом деле дрожат, как лист на ветру. — Каким же образом я запущу капризную...
Он ударил меня тыльной стороной ладони по губам, причем с силой.
— Заткнись! — приказал он холодно. Флоренс Найтингейл вмиг полюбила бы его. Он знал, как обращаться с больными. — Есть и другие способы.
Помнишь, что произошло, когда тот глупый лейтенантик не ответил на мой вопрос? Помнишь?
— Да. — Хоть и казалось, что прошел с тех пор месяц, прошло едва ли несколько часов. — Помню. Ты прострелил матросу затылок. В следующий раз лейтенант подчинился.
— Подчинишься и ты. Приведу сюда моряка и попрошу тебя запустить ракету. Не подчинишься, я его пристрелю. — Он прищелкнул пальцами:
— Вот так.
— Неужели пристрелишь?
Не отвечая, он кликнул одного из подчиненных. Китаец кивнул, повернулся и пошел. Он не сделал и пяти шагов, как я сказал:
— Верни его.
— Так-то лучше^ — кивнул Леклерк. — Готов сотрудничать?
— Вели ему привести сюда всех матросов. И всех офицеров. Можешь перестрелять их всех до единого. Увидишь: мне на это плевать.
Леклерк внимательно изучал меня.
— Ты что, совсем спятил, Бентолл? У меня слова с делом Не расходятся.
— У меня тоже, — ответил я устало. — Ты, Леклерк, забыл, кто я такой.
Я контрразведчик, и принципы гуманности меня нисколько не колышут. Ты должен это знать лучше других. Вдобавок я убежден, что ты их перестреляешь в любом случае. Ну, умрут они на двадцать четыре часа раньше, чем положено по расписанию. Какая им разница... Валяй, трать боеприпасы!
Он молча разглядывал меня. А секунды шли одна за другой. Сердце мое тяжко колотилось. Ладони вспотели. Потом высохли. Он верил мне безоговорочно. Ведь его преступный мозг руководствовался в точности такой же логикой. Он негромко приказал что-то Хьюэллу. Тот ушел вместе с охранником. Потом обратился ко мне:
— У каждого имеется своя персональная ахиллесова пята. Верно, Бентолл? — почти дружелюбно спросил он. — Ты, сдается, любишь свою жену?
Жара в железобетонном блокгаузе была невыносимой, но я похолодел вдруг, словно очутился в холодильнике. На миг даже боль оставила меня в покое. По спине побежали мурашки. Я покрылся гусиной кожей... Во рту пересохло, а в живрте забарахталась отвратительная тошнота, вызываемая страхом. Да, я испугался. Подобного ужаса мне не приходилось испытывать никогда. Он был осязаем, этот ужас. Я ощущал его руками. Я чувствовал этот вкус во рту, самый омерзительный вкус из всего, мною изведанного.
Его запах пронизывал воздух — квинтэссенция всего земного зловония. О Боже, я должен был предвидеть: такой миг наступит. Я представил себе ее лицо, искаженное болью, глаза газели, потемневшие от муки. Такой безошибочный способ! Только Бентолл мог проморгать неотвратимое!
— Треклятый дурак, — проговорил я с презрением. Пересохший рот с трудом выговаривал слова. А ведь еще надо было окрасить их должным пренебрежением. Но я справился с задачей. — Никакая она мне не жена.
Зовут ее Мэри Гопман. И познакомились мы ровно шесть дней назад.