Черный клинок
Шрифт:
Стиви поневоле поплелась в спальню и, подойдя к тумбочке около кровати, открыла нижний ящик с двойным дном. Коробочка с патентованными снотворными таблетками и армейский офицерский пистолет калибра 1,4 миллиметра ее совсем не интересовали. Она протянула руку к стеклянным пузырькам, закупоренным резиновыми пробками, и порошку для подкожных инъекций. Насыпав порошок в шприц и разбавив его жидкостью из пузырька, она слегка нажала на шток, чтобы выдавить воздух из шприца.
После этого она вернулась обратно в гостиную и, взглянув на лежащего Торнберга, спросила:
– Может,
– Моя кровь отличается от ее крови, – возразил он тем же безжизненным тоном. – К тому же эта сыворотка очищенная.
– И вы думаете, что поэтому она другая и от нее не будет побочных эффектов?
– Давай, коли!
Стиви встала на колени и воткнула иглу в вену на его бедре, медленно нажимая на шток. Она неотрывно следила за его лицом, так как опасалась совсем другого эффекта – кратковременного, но крайне нежелательного.
Не успела она сделать до конца укол, как Торнберг уже вскочил с кресла, спина у него сгорбилась, на шее вспучились сухожилия, рот оскалился, обнажая крепко стиснутые зубы, сквозь них со свистом прорывался воздух. И тут она услышала, как он бессвязно говорит:
– Сражаться... не падать... ночью.
Ощущение движения исчезло, лишь четко работал мотор. Вулф прислушался к его размеренному рокоту, улавливая посторонние звуки.
Атласная обивка гроба отдавала химикатами, остро чувствовался запах жидкости для чистки медных изделий, а деревом, можно сказать, и не пахло.
Вулф услышал какие-то голоса и замер. Они доносились откуда-то издали, слов невозможно было разобрать, но тембр он уловил: два низких мужских голоса и высокий – Чики, более отчетливый и нахальный. Теперь многое зависит от ее поведения, особенно в самом начале. Позже, конечно, все ляжет на его плечи. Почему-то вспомнились ее слова: «Ну и как ты себя чувствуешь на краю могилы?»
Она тогда вытащила выкидной нож и, вспоров и сняв с него намокшую от пота и крови одежду, помогла надеть темно-синий костюм Моравиа, который отыскала где-то в задней части катафалка. Вулф не роптал, не спорил, не спрашивал, для чего она все это делает, – ему было все равно. Переодевшись, он влез вслед за ней в катафалк, там она с трудом подняла тяжелую крышку гроба и он улегся в него.
Чика встала перед гробом на колени и принялась раскрашивать лицо и руки Вулфа, придавая им мертвенно-бледный цвет, щеки же она нарумянила, как это обычно делают в похоронных бюро. Он подумал вдруг, не проделывала ли она и с Моравиа такую же штуку, а потом до него дошло, что чем меньше он будет интересоваться подобными вещами, тем лучше.
– Что толку от всего этого? – спросил он, когда она накладывала ему грим. – Если они заставят тебя открыть гроб, то сразу же меня опознают.
– Нет, – не согласилась она, – не опознают.
И он увидел, как сверкнули в ее глазах зеленые серпы, и понял, что она применит «макура на хирума». Как знать, может, она заставит их видеть лишь то, что сочтет нужным.
– Ты знаешь, как нужно дышать, чтобы не вздымалась грудь? – спросила она, когда
Вулф рассказал ей об уроках сенсея, и она удовлетворенно кивнула головой.
– Чрезвычайно важно также не вращать глазами за закрытыми веками, – наставляла она. – Тебе этого очень и очень захочется, когда поднимут крышку гроба и внезапно хлынет свет. – Тут он почувствовал, как она провела пальцем по его лицу. – Ну а теперь немножко поверни голову, вот так. Это для того, чтобы они не смогли прощупать пульс на сонной артерии. – И она захлопнула крышку гроба.
Вскоре тяжело заскрипели петли – это открылась задняя дверь, и голоса стали заметно громче. Он почувствовал, как накренился гроб; катафалк осел под чьим-то солидным весом. Вулф представил себе полицейских в пуленепробиваемых жилетах, в касках с противодымовыми защитными забралами, согнувшихся в три погибели, чтобы пролезть поглубже в катафалк, представил, как они командуют: «Откройте гроб».
Однако ничего не видно и не слышно, лишь сквозь стенки гроба глухо и неясно доносятся отдельные голоса. Руки и уши соприкасаются с атласной обивкой, и ему приходится отгонять ложное ощущение, что обивка касается его губ, щек, лба и век. Долой эту тяжесть! Прочь! – приказал он себе. – Глубокий вдох – выдох, теперь расслабься".
Внезапно послышался скрип снимаемой крышки гроба. Хлынул свет, может, и обычный для салона катафалка, но для него очень яркий, как и предупреждала Чика. Нужно закостенеть, не вращать глазными яблоками – смотреть не на что... разве что на лица «фараонов», пристально разглядывающих гроб. Прочь эти мысли!
Глубокий вдох – выдох – расслабление.
Слышен мягкий голос Чики, насылающей на полицейских энергию «макура на хирума».
Но сонная артерия все же пульсирует, хотя ее и не видно в тени, но чем дольше и пристальнее полицейские будут вглядываться, тем больше вероятность, что они ее заметят...
Наконец свет исчез, послышался мягкий стук – крышка гроба снова встала на место.
Спустя минуту мотор заурчал мощнее – Чика включила коробку передач. В ногах ощутилась тяжесть: они поехали, набирая скорость.
Он выждал минут пять, затем сдвинул изнутри крышку гроба, и в туманной прохладе катафалка вздохнул свободнее, медленно делая вдохи и выдохи.
– Чика, ты здесь?
– Здесь я.
– Порядок?
– За нами никто не следует.
Она сидела за рулем, он видел ее затылок, а когда во время движения поворачивала голову, то в зеркале заднего обзора смог разглядеть и лицо.
– Даже не видно ярко-красного мотоцикла «Электра-Глайд-Харлей»?
– Нет, не видно.
Чика перестроила рядность и увеличила скорость, затем опять сменила ряд и стала обгонять попутные машины, ловко лавируя между ними.
– За нами вообще никто не увязался, – заметила она.
– Давай уедем из города.
– Я сделаю еще лучше, – предложила она. – Я намерена увезти тебя совсем из этой страны.
– Если будем улетать, мне не хотелось бы светиться в аэропорту имени Кеннеди.
Он вылез из гроба, перелез через спинку сиденья и сел рядом с ней.