Черный караван
Шрифт:
— Я не думаю, чтобы в наших краях можно было найти кого-нибудь, кто больше, чем присутствующие здесь, уважал бы его превосходительство генерала Маллесона. Мы делаем все, что можем, чтобы не обмануть его доверие. Поверьте, господин полковник, в сутки я сплю самое большее три-четыре часа. Остальное время — на ногах. Не могу глаз сомкнуть. Волнения и заботы не дают мне покоя. Вот вы говорите: «отменили приказ генерала». Мы хорошо понимаем, что не имеем права делать этого. Но речь идет о другом: большевики стараются использовать этот приказ как средство борьбы. Куда мы ни
Ораз-сердар резко вскочил и буквально с пеной у рта начал:
— Я уже говорил, что надо делать, говорю еще раз: надо прекратить игру в демократию! Надо заставить уважать мундир… Надо поддерживать авторитет армии… Армия в наших руках… Милиция в наших руках… Суд в наших руках… Тюрьмы — у нас… И после этого мы еще пробуем заигрывать с рабочими! Не получится! Если камыш не зажать — руку порежет! А рабочие — это настоящий камыш. Большевистская закваска у них в крови. Надо строго наказывать тех, кто мутит воду. Надо действовать решительнее. Невозможно управлять, если всего боишься!
Зимин язвительно улыбнулся:
— Это не от ваших ли решительных действии дайхане бегут в Каракумы?
От злобы толстую щеку Ораз-сердара задергала судорога. Он посмотрел на Зимина таким взглядом, словно готовился проглотить его.
— Ты о моих дайханах не беспокойся! Если уйдут в Каракумы, я их догоню и каленым железом глаза выжгу! Ты справься со своими бунтовщиками!
Я понял, что ссора может зайти далеко, и постарался предупредить ее развитие:
— Не надо горячиться, господа. Постараемся понять друг друга. Я хочу разобраться вот в чем: что случится, если вы не будете разрешать собрания и митинги?
Ораз-сердар дрожащим голосом выкрикнул:
— Ничего не случится!
Зимин снова ответил спокойно, терпеливо:
— Мы, господин полковник, разрешили проводить собрания только профсоюзам. При непременном условии — не нарушать законные постановления властей. Если же начнутся речи в пользу большевиков, в поддержку советской власти… Мы неоднократно предупреждали руководителей профсоюзов, что подобные выступления будут рассматриваться как тягчайшее преступление. Напоминали, что они будут отвечать за ход собраний.
Я внимательно посмотрел на Зимина и в тон ему, мягко сказал;
— Вы не ответили на мой вопрос. Меня интересует другое: если не разрешать собрания и митинги, что тогда произойдет?
Зимин неохотно ответил:
— Если угодно, вы сможете завтра лично убедиться в том, что произойдет. В два часа собрание в клубе железнодорожников. Прошу вас быть там!
Я вынул из папки еще одну бумагу и, повысив голос, сказал:
— Генерал отменил ваше разрешение. Он отдал новый приказ. Послушайте, я прочитаю первые его строки: «Довожу до сведения всех граждан Асхабада, что различные собрания, митинги и сборища запрещаются. Предупреждаю всех, что попытки проводить собрания, организовывать демонстрации будут подавляться с помощью вооруженной силы…»
Я бросил
— Возьмите, читайте дальше сами!
Зимин не протянул руку к бумаге. Он медленно поднялся и, отойдя от стола, проговорил:
— Тогда освободите меня от этой должности. Вот кресло. Отдайте его кому хотите. Я в такой обстановке работать не в состоянии.
Я не нашелся сразу что ответить. Молча собрал бумаги, положил в папку.
— Хорошо… О вашем заявлении будет сообщено генералу! — сказал я наконец и вышел из кабинета.
Мы с генералом просидели до глубокой ночи. Я подробно рассказал ему о заседании Закаспийского правительства. Высказал свое мнение о Зимине. Генерал тоже был недоволен его поведением. Затянувшись еще раз папиросой, бросил ее в пепельницу и сказал:
— Вы правы, Зимина нужно одернуть. Вернее, нужно выправить нашу ошибку. Не получился из него глава правительства. Но теперь у нас связаны руки. Если завтра придет приказ собирать чемоданы… что нам делать тогда?
Мы еще раз обсудили все возможные варианты. В конце концов генерал пришел к выводу: оставить правительство в прежнем составе до получения ответа от генерала Мильна, а с Зиминым поговорить отдельно.
Когда я уже поднялся и начал прощаться, генерал неожиданно приказал:
— Отправитесь завтра в клуб железнодорожников. Вы и огласите приказ!
Мне, признаюсь, не очень хотелось показываться среди рабочих. Я знал, какой шум поднимется. Но не стал искать повода, чтобы избавиться от поручения, а, пожелав доброй ночи генералу, поклонился и вышел.
.. Едва я вошел к себе в кабинет, как явилась Элен и объявила, что генерал уже спрашивал меня. Значит, опять что-то экстренное, — ведь накануне мы условились встретиться в двенадцать часов. С утра он собирался объехать гарнизон, а в одиннадцать часов предстояло принять персидского консула.
Я не ошибся. Еще в приемной я услышал сердитый голос Маллесона. Он разносил Тиг-Джонса и коменданта:
— Вы что ж, решили прятать головы, как страусы? Если эти туземцы сегодня кричат о демократии, завтра они потребуют конституцию! Что вы тогда будете делать?
Генерал объяснил мне, что произошло. По его распоряжению Тиг-Джонс вчера послал в типографию приказ о запрещении собраний и митингов. Но наборщики отказались печатать его. Капитан вызвал некоторых из них в комендатуру и предупредил, что, если они не выполнят распоряжения, он упрячет их в тюрьму. И вот сегодня с самого утра все рабочие типографии прекратили работу.
Обращаясь ко мне, генерал приказал:
— Сейчас же ступайте в типографию и прикажите возобновить работу. Если не подчинятся, типографию закройте, а вокруг нее поставьте солдат. Посмотрим, смогут они жить без демократии или нет!
Генерал взял со стола какой-то документ, бегло проглядел его и обратился к коменданту:
— Кто такой Горюнов?
— Меньшевик.
— Аветисов?
— Тоже меньшевик… Но, по некоторым сведениям, они тайно поддерживают большевиков.
— Арестуйте обоих… Арестуйте сегодня же!