Черный караван
Шрифт:
— Имеющимися силами?
— Разумеется… На дополнительные не надейтесь.
— Тогда мы не сможем не только перейти в наступление, а даже удержать позиции, которые сейчас занимаем.
— Почему?
— Потому что сил недостаточно.
— Как это — недостаточно? Наши части… Русские войска… Туркмены… Хива, Бухара, Фергана… И это — недостаточно?
Генерал Битти на этот раз заговорил уверенно:
— От наших частей остались только названия. Сейчас в Закаспии мы имеем около двух тысяч штыков пехоты и три эскадрона кавалерии. До пятисот солдат находятся в Асхабаде,
— Сколько у русских?
— Более двух тысяч.
— А сколько туркмен?
— Их трудно учесть. То, смотришь, три-четыре тысячи всадников, то… нет и четырехсот.
— Почему?
— Нет дисциплины. Ездить верхом, рубить шашкой они умеют. Боевые люди. Но каждый — сам себе султан. Я впервые вижу такой неорганизованный народ. Даже Ораз-сердару не подчиняются. Словом, на русских и туркмен полагаться трудно. Последние бои между станциями Равнина и Анненково еще раз доказали, что если мы не возьмем на себя все бремя борьбы, то одними местными силами ничего не добьемся.
— Постойте, постойте, генерал! — Генерал Мильн поднялся, подошел к Битти, остановился перед ним и внимательно поглядел на него. — Значит, по вашему мнению, если мы не введем в Закаспий дополнительные силы и не примем на себя основную тяжесть боев, то не сможем справиться с врагом… Так?
— Да! — твердо ответил Битти. — Если обстановка не изменится, мы можем сами оказаться под ударом!
Генерал Мильн обратился к Маллесону:
— Вы разделяете мнение генерала Битти?
После продолжительного молчания Маллесон ответил:
— Очевидно, одними только местными силами справиться с большевиками не удастся. Но нельзя и сбрасывать эти силы со счетов. Ораз-сердар обещает набрать к весне по меньшей мере двадцать тысяч всадников. Можно укрепить и отряды меньшевиков.
— Чего же они дожидаются? — начиная раздражаться, спросил генерал Мильн. — По справке, которую мне представили, только в Асхабаде больше тридцати тысяч жителей. А у меньшевиков нет даже двух тысяч солдат. Почему?
Маллесон промолчал. Вместо пего ответил капитан Тиг-Джонс:
— Закаспийское правительство неоднократно объявляло всеобщую мобилизацию. Но на призывные пункты никто не идет. Предпочитают сесть в тюрьму, лишь бы не служить в армии. Не далее как вчера я беседовал но этому поводу с нашими друзьями. Они не могут сказать ничего конкретного.
Генерал Мильн предоставил затем слово мне. Его интересовали реальные возможности бухарцев и хивинцев. Я коротко доложил о своей поездке. А под конец сказал, что ни от эмира Сеид Алим-хана, ни от Джунаида ожидать существенной помощи нельзя.
После меня говорил майор Лестер. Он сообщил, что среди индийских солдат растет брожение, а одни индийский офицер, как выяснилось, даже был связан с большевиками. Капитан Кинг, ведающий железнодорожниками, доложил, что на железной дороге усилился саботаж, что авторитет меньшевиков и эсеров в рабочих массах все больше падает.
Командующий снова обратился к генералу Битти. О каких дополнительных силах может идти речь? Битти, видимо, заранее предвидел этот вопрос. Он коротко ответил:
— Для
Генерал Мильн горько усмехнулся и, взяв лежавшую в стороне телеграмму, проговорил:
— Вот последнее сообщение… Большевики заняли Оренбург!
Офицеры зашептались. Генерал Битти изменился в лице, тяжело вздохнул:
— Если это сообщение верно, то обстановка в корне меняется. Мы составляли оперативный план в надежде на то, что атаман Дутов перейдет в решительное наступление против Ташкента, Осипов нанесет удар изнутри, Фергана, Бухара, Хива поднимутся одновременно. Если же Оренбург упущен… А начатый раньше срока мятеж Осипова подавлен… И если от Бухары и Хивы нельзя ждать существенной помощи… Тогда на кого же рассчитывать? Как нанести большевикам сокрушительный удар? Нет, такую ответственность я взять на себя не могу!
Медленно приподняв свинцовые веки, Маллесон обжег взглядом генерала Битти:
— Не слишком ли рано вы падаете духом, господин генерал?
Битти ответил решительно:
— Я считаю, что ненависть к большевикам не должна помешать нам трезво оценить обстановку. Допустим, Ораз-сердар соберет двадцать тысяч всадников… Можно ли с ними идти в наступление? Ведь это толпа неорганизованных дикарей! Понадобится самое меньшее полгода, чтобы установить у них дисциплину. А мы хотим перейти в решительное наступление через какие-нибудь полтора месяца. Мыслимо ли это?
Генерал Мильн, видимо, опасался, что дискуссия может выйти за рамки приличия. Он поднял руку:
— Все, кроме генерала Битти и полковника Форстера, свободны!
Мы остались. Лица у всех были хмуры, особенно мрачен был Маллесон. Недвусмысленный ответ генерала Битти, видимо, еще усилил накипавшее в нем раздражение. Он высокомерно начал:
— У арабов есть пословица: «Уйти от погони — тоже смелость». Я вижу, нам придется действовать по этой пословице.
Было понятно, в чей огород брошен камень. Маллесон был сторонником расширения Закаспийского фронта, войны до победного конца. Он жаждал славы. Конечно, не он один жаждал ее. Все мы мечтали об успешном завершении операции. Однако, кроме желания, существует еще неумолимая реальность, которую невозможно оседлать. Как перешагнуть через нее!
Реальная обстановка была против нас, мы оказывались в трудном положении. Об этом я уже говорил с командующим. Открыто заявил ему, что, если в ближайшее время в Закаспий не будут подтянуты значительные силы, нам грозит серьезный провал.
Именно поэтому и генерал Битти выступил так определенно: он не хотел провалиться на первых же шагах, хотел обезопасить себя заранее, пока еще окончательно не завяз. А Маллесон по-своему оценивал его позицию. По мнению Маллесона. Битти хотел и капитал приобрести, и невинность соблюсти…