Чёрный дом
Шрифт:
— Кстати, о Миллере. Ты никогда не догадаешься, какие у меня сегодня планы. Я даю концерт! Шустрик Макстон, вернее, его правая рука, Ребекка Вайлес, которая, я уверен, столь же великолепна, как и ее голос, наняла меня диджеем на танцы, завершающие в «Макстоне» Клубничный фестиваль. Ну, не меня, конечно, а моего давнего, многими забытого двойника, Симфонического Стэна, знатока больших оркестров.
— Тебя подвезти?
— Нет. Дивная мисс Вайлес позаботится обо мне, предоставит комфортабельное заднее сиденье для моего проигрывателя, а багажник — для динамиков и коробок с пластинками. Но все
— Симфонический Стэн?
— Сногсшибательный, неистовый реликт эры больших оркестров, само собой, в «зуте» [47] и при этом обаятельнейший джентльмен. Для обитателей «Макстона» возвращение к лучшему периоду их жизни будет ни с чем не сравнимой радостью.
— У тебя действительно есть костюм «зут»?
Ответом стало повернувшееся к нему нарочито бесстрастное лицо Генри.
— Извини. Не знаю, что на меня нашло. Чтобы сменить тему, скажу, что твои, вернее, Джорджа Рэтбана утренние слова о Рыбаке скорее всего принесут немало пользы. Я выслушал их с радостью.
47
«Зут» — костюм, состоящий из длинного пиджака, мешковатых брюк и широкополой шляпы. Был в моде в 1930–1940 гг., особенно среди латиноамериканской и негритянской молодежи больших городов. Носивших их называли зутерами.
Генри открывает рот, и громовой голос Джорджа Рэтбана наполняет кабину пикапа: «Настоящий Рыбак, мальчики и девочки, Альберт Фиш, мертв уже добрых семьдесят шесть лет».
Просто не верится, что голосовые связки Генри Лайдена, уместившиеся в его изящной шее, могут издавать звуки, свойственные этому разъяренному толстяку. Далее Генри продолжает уже собственным голосом:
— Я надеюсь, что от них будет толк. Прочитав в утренней газете очередной опус твоего дружка Уэнделла Грина, я решил, что Джордж должен как-то отреагировать.
Генри Лайден обожает говорить: «Я читаю, я прочитал, я видел, я смотрел». Он знает, что эти фразы ставят в тупик его собеседников. А Уэнделла Грина назвал дружком Джека не без причины: только ему Джек признался, что посоветовал репортеру ознакомиться с преступлениями Альберта Фиша. Теперь Джек жалеет, что признался. Склизкий Уэнделл Грин ему не дружок.
— Раз уж ты посодействовал прессе, — продолжает Генри, — мог бы подумать о том, чтобы помочь нашим парням в синем. Прости меня, Джек, но ты сам открыл дверь, и я говорю об этом в первый и последний раз. В конце концов, Дейл — мой племянник.
— Я не могу поверить, что слышу от тебя такие слова, — отвечает Джек.
— Знаешь, я сейчас что думаю, то и говорю. Дейл мой племянник, помнишь? Твой опыт очень бы ему пригодился, и он полагает, что ты у него в долгу. Тебе не приходило в голову, что ты можешь помочь ему сохранить за собой его работу? Или если ты действительно любишь Френч-Лэндинг и Норвэй-Вэлли, то должен уделить местным жителям толику своего времени и таланта?
— А у тебя, Генри, не возникала мысль, что я на пенсии? — сквозь зубы цедит Джек. — И мне совершенно, ну совершенно не хочется расследовать убийства?
— Разумеется, возникала, — отвечает Генри. — Но… опять я надеюсь, что меня простишь, Джек…
— Ничего меня не останавливает, — чеканит Джек. — Я — гражданское лицо.
— Ты — босс. Мы можем дослушать Баренбойма. — Генри пробегает пальцами по панели радиоприемника и нажимает кнопку.
Следующие пятнадцать минут в кабине пикапа слышен только концертный рояль «стенвей», на котором исполняются «Вариации Гольдберга» в театре «Колон» в Буэнос-Айресе. Прекрасная музыка, думает Джек, и только полной невежда мог решить, что играет Гленн Гулд. Человек, способный на такую ошибку, конечно же, не может услышать похожего на вибрацию звука, который издает дверная ручка в автомобиле производства корпорации «Дженерал моторе».
Когда они сворачивают с шоссе № 93 на Норвэй-Вэлли-роуд, Генри нарушает молчание:
— Хватит дуться. Не следовало мне обвинять тебя в наличии каких-то проблем, потому что на самом деле проблема у меня.
— У тебя? — Джек удивленно смотрит на него. Жизненный опыт тут же подсказывает, что Генри намерен обратиться к нему с просьбой провести неофициальное расследование. — Какая у тебя может быть проблема? Носки лежат в беспорядке? Или… у тебя неприятности с одной из радиостанций?
— С этим я бы справился. — Генри замолкает, пауза затягивается. — Дело в другом. Я чувствую, что у меня едет крыша. Думаю, что схожу с ума.
— Да перестань. — Джек ослабляет давление на педаль газа, и скорость падает вдвое. Генри видел перышковый ураган? Разумеется, нет. Генри ничего не может видеть. А его перышковый ураган — всего лишь иллюзия.
Генри вибрирует, как камертон. По-прежнему «смотрит» на ветровое стекло.
— Скажи мне, что происходит, — просит Джек. — Я начинаю волноваться за тебя.
Генри приоткрывает рот, в щелку как раз может проскочить облатка, какие дают на причастии, и — закрывает. Его всего трясет.
— Г-м-м. Выходит труднее, чем я думал. — И куда только подевался его голос, всегда суховатый, размеренный, истинный голос Генри Лайдена.
Пикап уже не едет — ползет. Джек собирается что-то сказать, но в последний момент решает, что молчание — золото.
— Я слышу мою жену, — вырывается у Генри. — Ночью, когда лежу в кровати. В три, четыре утра. Рода шагает по кухне, потом поднимается по лестнице. Должно быть, схожу с ума.
— Как часто это случалось?
— Сколько раз? Точно не знаю. Три или четыре.
— Ты вставал? Звал ее по имени?
Голос Генри по-прежнему дрожит.
— И вставал, и звал. Поскольку не сомневался, что слышал ее. Ее шаги, ее походку. Рода шесть лет как умерла. Забавно, не правда ли? Я бы подумал, что очень забавно, если бы не опасался за свою психику.
— Ты позвал ее по имени, — уточняет Джек. — Вылез из кровати и спустился вниз.
— Как лунатик, как сумасшедший. «Рода? Это ты, Рода?» Прошлой ночью я обошел весь дом. «Рода? Рода?» Можно подумать, что ожидал ее ответа. — Генри не обращает внимания на слезы, которые вытекают из-под больших «авиационных» очков. — И я ожидал его, вот в чем проблема.