Чёрный дом
Шрифт:
— Ты готов, большой мальчик? Хочешь вернуться на великую Миссисипи?
— Не. Трогай. Меня. — А потом нараспев, одной фразой:
— Гребаный говнюк Голливуд!
— Поверь мне, прикасаюсь к тебе только по необходимости. А потом при первой возможности вымою руки.
Он смотрит на Софи и видит в ней Джуди. Какие же они красивые.
— Я люблю тебя.
Прежде чем она успевает ответить, хватает Уэнделла за руку, закрывает глаза и перескакивает.
Глава 22
На этот раз его встречает не тишина — приятный ровный шелест, который он однажды уже слышал. Летом 1997 года Джек полетел на север в Вакавилль,
«Дергай за кольцо, Джек, — думает он. — Пора дергать за кольцо, а не то приземление будет чертовски жестким».
И тут же раздается новый звук, поначалу тихий, но быстро набирающий силу. «Сирена пожарной сигнализации, — думает он. — Нет, симфония пожарных сирен». В тот же миг Уэнделл Грин выдергивает руку из его пальцев. Он слышит слабый вскрик, его напарника по затяжному прыжку уносит в сторону, а потом он чувствует запах…
Жимолости…
Нет, ее волос…
И Джек ахает от тяжести, свалившейся ему на грудь и живот, ему кажется, что из его легких выдавили весь воздух. Он чувствует прикосновения рук, одна — на плече, вторая — под поясницей. Волосы щекочут щеку. Дребезжит сирена. В замешательстве кричат люди. Эхом отдается топот бегущих ног.
— Джек джек джек ты в порядке.
— Попроси королеву о свидании, перепрыгни в середину следующей недели, — бормочет он. Почему так темно? Он ослеп?
Он готов к интеллектуальной и высокооплачиваемой работе нищего в «Миллер-парке»?
— Джек! — Ладонь впечатывается в его щеку. С силой.
Нет, он не ослеп. Просто закрыты глаза. Он открывает их и видит склонившуюся над собой Джуди, их лица разделяют всего несколько дюймов. Не думая, рефлекторно, он зарывается левой рукой в волосы на ее затылке, приближает лицо Джуди к своему, целует ее. Она выдыхает ему в рот, от удивления, и его легкие словно пробивают электрические разряды, потом отвечает на поцелуй. Никогда в жизни его не целовали с такой страстью. Его рука залезает под ночную рубашку, ложится на грудь, чувствует, как быстро бьется сердце. «Если оно сможет бежать быстрее, то просто выскочит из груди», — вспоминает он слова Софи. В тот же самый момент ее рука ныряет под его рубашку, которая почему-то расстегнута, и начинает пощипывать его сосок. Он уже твердый и горячий. При этом ее язык глубоко проскальзывает ему в рот и ходит, совсем как хоботок пчелы, собирающей нектар с цветка. Он сильнее обнимает ее шею, и одному Богу известно, что из этого вышло бы, если 6 не грохот, который доносится из коридора. Звенит разбившееся стекло, кто-то кричит. Голос тонкий, звенящий от паники, непонятно, мужской или женский, но Джеку кажется, что кричит Этан Эванс, мрачный юноша, охранявший вход в отделение Д. «Возвращайтесь обратно! Перестаньте бегать, бог бы вас побрал!» Разумеется, это Этан. Только выпускник воскресной школы лютеранской церкви «Гора Хеврон» может говорить «бог бы вас побрал», даже в критической ситуации.
Джек отрывается от Джуди. Она отрывается от него. Оба на полу. Ночная рубашка Джуди задрана до талии, видны белые нейлоновые трусики. Рубашка Джека расстегнута, как и штаны. Ботинки
Из коридора доносятся новые крики, вопли, безумный смех.
Этан Эванс продолжает орать на мечущихся пациентов отделения Д, а теперь на них кричит еще и женщина, должно быть, исполняющая обязанности старшей медсестры Рэк. Продолжает звенеть сирена пожарной сигнализации.
Внезапно раскрывается дверь, и в кабинет доктора Спайглмана вваливается Уэнделл Грин. За его спиной — стенной шкаф с разбросанной в беспорядке одеждой доктора. В одной руке Уэнделл держит диктофон «Панасоник», в другой — несколько поблескивающих цилиндрических предметов. Джек готов спорить, что это батарейки «Дюраселл АА».
Если одежда Джека только расстегнута (возможно, пуговицы вырваны с корнем), то с Уэнделлом ситуация гораздо хуже.
Рубашка в лохмотьях. Живот нависает над белыми трусами с большим желтым пятном от мочи. Коричневые габардиновые брюки он тащит за собой одной ногой. Они волочатся по ковру, как содранная змеиная кожа. Он в носках, но левый определенно надет наизнанку.
— Что ты сделал? — орет Уэнделл. — Голливуд, сукин ты сын, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С МОИМ ДИК…
Он замолкает. Челюсть у него отвисает. Глаза широко раскрываются. Джек замечает, что волосы репортера встали дыбом.
Уэнделл тем временем замечает, что Джек Сойер и Джуди Маршалл, полуобнявшись, лежат на полу среди осколков стекла и бумаг. Их одежда в беспорядке. Обстановка, конечно, не самая романтичная, но если Уэнделл и видел двух людей, находящихся на грани совокупления, то они перед ним.
В голове все путается, сменяя друг друга, мелькают невероятные воспоминания, его шатает из стороны в сторону, живот урчит, как стиральная машина, в которую заложили слишком много белья, ему просто необходимо ухватиться за что-то понятное и хорошо знакомое. Ему нужны новости. А еще лучше скандал. И пожалуйста, Джек Сойер и Джуди Маршалл лежат перед ним на полу.
— НАСИЛУЮТ! — орет Уэнделл во всю мощь легких. Безумная улыбка изгибает уголки его рта. — СОЙЕР ИЗБИЛ МЕНЯ, А ТЕПЕРЬ НАСИЛУЕТ ДУШЕВНОБОЛЬНУЮ ПАЦИЕНТКУ! — Даже Уэнделлу понятно, что никаким изнасилованием тут и не пахнет, но кто и когда кричал: «ТРАХАЮТСЯ ПО СОГЛАСИЮ!» — дабы привлечь внимание?
— Заткни рот этому идиоту. — Джуди одергивает подол ночнушки и собирается встать.
— Осторожно, — предупреждает Джек. — Тут везде разбитое стекло.
— Сама знаю, — рявкает она, а потом поворачивается к Уэнделлу с тем бесстрашием, что хорошо знакомо Фреду. — Заткнитесь! Я не знаю, кто вы, но прекратите орать! Никого здесь не…
Уэнделл пятится от Голливуда Сойера, таща за собой брюки. «Почему никто не приходит, — думает он. — Неужели никто не зайдет до того, как он пристрелит меня или поколотит?» В состоянии близком к истерике Уэнделл не замечает ни сирены, ни криков в коридоре или думает, что все это — плод его воображения, вместе с абсурдными «воспоминаниями» о черном стрелке, о прекрасной женщине в белом и о себе, Уэнделле Грине, сидящем в пыли и, словно пещерный человек, пожирающем наполовину сырую птицу.
— Держись от меня подальше, Сойер. — Грин все пятится, выставив перед собой руки. — У меня есть очень охочий до денег адвокат. Прикоснись ко мне хоть пальцем, говнюк, и я обдеру тебя как липку… ОЙ! АЙ!
Уэнделл наступил на осколок стекла, Джек это видит, возможно, он с одной из репродукций, что украшали стены, а теперь украшают пол. Он отпрыгивает назад, его ноги путаются в собственных брюках, он падает на кожаное кресло, в котором, должно быть, обычно сидит доктор Спайглман, расспрашивая пациентов об их трудном детстве.