Чёрный диггер
Шрифт:
Нет, Сергей все же был прав тогда, говоря: «Делай, что можешь, и ни о чем не думай». Зря он назвал его сумасшедшим. Если вдуматься, это очень достойная позиция — поступать только так, как считаешь правильным. Главное, делать это всегда.
А он? Все ли сделал он? Можно ли попытаться сделать ещё что-нибудь в таком положении?
Пальто Профессора осталось в какой-то из кладовок на заводе. Вместо него на нем сейчас была надета грязноватая брезентовая куртка и матерчатая кепка неопределённого цвета. В кармане у Войцеха Казимировича имелось немного денег, дискета
Все. Это конец. Выхода нет, они проиграли во всех отношениях.
Единственное, что ему остаётся, — это спасать самого себя. Нужно уходить из города. И притом как можно скорее.
ПОГРАНИЧНИК. ОБМЕН
Сознание возвращалось к Сергею рывками, то швыряя его бедное тело в этот мир, наполненный болью и ослепительным светом, то накрывая вновь тёмным покрывалом, принося покой и забвение. Как будто кто-то колебался, стоит ли возвращать душу в эту бренную оболочку или милосерднее будет отправить её туда, куда рано или поздно ей все же предстоит отойти.
Наверное, его глаза были открыты потому, что их жёг нестерпимый свет, а может быть, их жгло изнутри, потому что, кроме этого света, Сергей ничего не видел.
Один раз сквозь «радиопомехи» в своей голове Крутин различил голоса:
— …непостижимо. Такое просто не могло…
— …Особенно когда он назвал Юрия Константиновича. Я уже было думал, что все-таки…
— …вероятность такого совпадения — один к тысяче. Кто бы мог подумать, что все это время мы…
— …исходя из ложной предпосылки. Вот вам лишнее доказательство того, что нужно учитывать все возможности. Даже самые невероятные.
— Но в таком случае…
— …абсолютно бесполезен…
Кто это говорил, сколько человек участвовало в разговоре, Сергей различить не смог. Просто отмечал про себя фразы, не особенно вдумываясь в их смысл, а затем опять проваливался в спасительную темноту.
Настоящее пробуждение было долгим, тяжёлым и очень болезненным.
Мало-помалу Крутин начал различать отдельные предметы. Правда, месторасположение их было довольно странным. В конце концов Сергей понял, что это из-за того, что он лежит на левом боку, прижимаясь к плиткам пола. Плитки были холодные и приятно остужали щеку и висок.
Он по-прежнему был привязан к стулу и поэтому напоминал сфинкса, заваленного на бок неизвестными вандалами. Правое плечо занемело и лишь тупо ныло глухой притаившейся болью. Глаза жгло, будто в них сыпанули толчёного стекла, а во рту было сухо, как в пустыне Гоби. Язык распух и не умещался во рту. Сергею казалось, что он неприлично высовывается, подобно сосиске из хот-дога.
Зато
Не успел Крутин обрадоваться этому, как в сантиметре от его носа появились чьи-то штиблеты. Они на мгновение задержались, их владелец присел, и в поле зрения Сергея появилось вытянутое лицо человека-рыбы.
— Похоже, очнулся, — объявил он голосом таким же отмороженным, как и его внешность. — Трофимыч, глянь.
Раздалось мягонькое топ-топ-топ, и рыбью морду сменила добродушная округлость лица Айболита.
— Ну-ка… ну-ка, — произнёс он, пытаясь повернуть голову Крутина лицом вверх. — Помогите мне. Нужно его усадить.
Сергея подняли вместе со стулом и установили в вертикальном положении.
Судя по тому, как натужно это все происходило, за его спиной находился уже кто-то другой, а не бык Валера.
Роман Александрович, все такой же элегантный и подтянутый, стоял у стола в дальнем углу комнаты и говорил с кем-то по внутреннему телефону. К Сергею он находился вполоборота и, лишь скользнул по нему взглядом без особого интереса, а затем продолжил разговор, который состоял в основном из междометий и коротких распоряжений, отдаваемых приказным тоном.
Трофимович тем временем опять принялся осматривать Крутина. Он прощупал его пульс, приподнял веко, заставил несколько раз поднять и опустить голову и, как показалось Сергею, остался чрезвычайно доволен результатом.
— Вот вам, полюбуйтесь, как «пятёрочка» работает, — обратился он к человеку-рыбе. — А то говорят «осторожнее», «преждевременно говорить о практическом применении». Пер-рестраховщики. Ясно же, что когда разработка толковая, то и отдача соответствующая. Вот, пожалуйста, и доказательство налицо. Любо-дорого, даже сердце радуется.
Роман Александрович закончил говорить и положил трубку.
— Что с ним? Порядок? — осведомился он, садясь за стол.
Сияющий Трофимович повернулся к нему.
— А то! Подраскис немного, а так хоть на выставку. Ввести ему «тоника», чтоб взбодрился?
— Не стоит, — Роман Александрович махнул рукой, — незачем.
— Пить, — с трудом двигая шершавыми губами, выдохнул Крутин. Непослушный язык ворочался во рту, как колода.
Иван Трофимович обернул свою бабскую морду и с де-ланым сожалением развёл руками:
— Видишь, дорогуша. Не нужно тебе пить. Незачем.
Человек-рыба подошёл к Роману Александровичу и негромко сказал:
— Куда его теперь? Отвести вниз и там?..
Тишину, которая воцарилась вслед за этим, можно было взвешивать на весах.
Шеф долго смотрел на Сергея безразличным взглядом покупателя, приценивающегося к абсолютно ненужной ему вещи. Человек-рыба тоже уставился в его сторону своими блеклыми глазами.
— Нет, — изрёк наконец Роман Александрович. — Пусть побудет пока. — Зачем? — безразлично осведомился человек-рыба.
— Так нужно, — коротко и исчерпывающе ответил шеф. Человек-рыба поднял невидимые брови, словно говоря: «Ну, раз так, то…», но вместо этого произнёс: