Черный Август

Уилльямз Тимоти

Боатти позвонил и повел двух полицейских вверх по лестнице. В конце последнего лестничного пролета их встретила его жена.

– Я бы довез вас до больницы, Боатти, но комиссар Тротти, судя по всему, считает, что без меня он ни на что не годен.

Они прошли в квартиру, и их тут же окружил теплый запах средиземноморской стряпни, оливкового масла, помидоров, базилика и чебреца.

Боатти торопливо представил обоих мужчин жене.

– Голодным никто не останется, Джордже, – сказала она со счастливым видом.

Синьора Боатти выглядела старше мужа; ее короткие черные волосы

были тронуты сединой. Худое лицо, жесткость которого не могла смягчить даже улыбка. Она пожала Тротти и Пизанелли руки, провела их в кабинет и предложила сесть.

Окна была зашторены. Посредине комнаты астматически гудел кондиционер на колесиках.

– Не хотите ли чего-нибудь выпить, господа? – Она говорила с сильным тосканским акцентом, вместо «к» произнося «х». – Или просто хоха-холы? А может быть, «хинотто»? – Между пальцами она держала тлеющую сигарету.

На диване вверх корешками валялись несколько раскрытых книг. Тут же спал кот, легкий ветерок от кондиционера шевелил его черную шерсть. Экран компьютера не светился.

Боатти вызвал по телефону такси и, кивнув жене и гостям, тихо покинул квартиру. На его умном бледном лице отражались тревога и напряжение.

На лестнице раздались звуки его шагов.

– Может быть, аперитив? – спросила синьора Боатти.

Словно не расслышав ее предложения, Тротти заявил, что должен на несколько минут спуститься вниз. И прибавил, что в квартире Розанны Беллони он не был с той самой ночи, когда Боатти обнаружил тело.

– Мой муж очень любил Розанну Беллони, – сказала синьора Боатти, и Тротти почудилось, что в голосе ее он уловил нотку упрека. Она проводила их до двери.

– Даю вам четверть часа, – проговорила она слегка вызывающим тоном не то в шутку, не то всерьез. – Я приготовила фохаччу [27] и сфриццоли.

– Сфриццоли?

– Ничего страшного, не бойтесь. То, что вы в Ломбардии называете чиччоли – кусочки жареной свинины. – Ее рука покоилась на лестничных перилах, на лице играла напряженная улыбка. Полицейские спустились на один этаж вниз к месту преступления – к квартире Розанны Беллони. За ними пристально следили темные глаза синьоры Боатти. От ее сигареты к грязному потолку вилась тонкая голубая струйка дыма. Дзани

27

Фокачча – пшеничная лепешка.

Вход в квартиру по-прежнему загораживала полицейская лента. Когда Тротти постучал в открытую дверь, к которой была прибита медная табличка с выгравированной надписью «Синьорина Беллони», из комнаты раздался голос Дзани.

– А-а!.. – протянул он.

– Похоже, ваш напарник, что стоял внизу у главного входа, отправился на побережье?

– Чем могу помочь, комиссар Тротти?

– Хочу посмотреть что к чему.

Дзани нахмурился. У него было красное хитрое лицо и маленькие глазки крестьянина; в слишком тесной для его коренастого тела форме он, казалось, чувствовал себя не в своей тарелке. Неразговорчивый мужчина под пятьдесят, он пришел в полицию после армии, а в родной город возвратился, прослужив почти десять

лет на границе. Его считали необщительным.

Друзей у него почти не было, а потому свой кофе с граппой он пил по утрам в баре напротив квестуры обычно в полном одиночестве. Помимо всего прочего, он слыл пьяницей, одиноким пьяницей.

– Начальник отделения по расследованию убийств – комиссар Меренда. Я выполняю только его приказы, – сказал Дзани таким тоном, как будто хотел их в чем-то уличить. Он читал местную газету. Рядом со стулом стояла бутылка вина.

Тротти положил руку на массивное плечо Дзани.

– Розанна была моим другом.

Полицейский агент Дзани колебался, закусив губу. Круглое лицо его раскраснелось больше обычного.

– Начальник квестуры сказал… он приказал…

– Дзани, вы ведь меня знаете…

– Конечно, комиссар.

– Вам нечего беспокоиться. – Тротти оглядел маленькую комнату. – Мы ведь с вами давние приятели.

(У Дзани был сын, который работал в одном из центральных книжных магазинов. Двадцатичетырехлетнего Альберто Дзани не раз арестовывали за беспорядки и хулиганство. В квестуре ни для кого не было секретом, что у Альберто, несмотря на всю его агрессивность, мужественную внешность и многочисленных девиц, разъезжавших с ним на его мотоцикле «дукати», было несколько любовников-гомосексуалистов).

Из окна комнаты открывался вид на терракотовые кровли городских зданий, полого сбегавших к гостинице «Аджип» и дальше – к реке. Горячий ветер развевал занавески. Эксперты из лаборатории в поисках отпечатков пальцев потрудились основательно. Пол кое-где был закрыт листами пластика.

Простыни с постели исчезли. Почерневшие пятна крови на полу были окружены маленькими флажками.

Единственная комната Розанны Беллони была для нее одновременно и гостиной и спальней. Раковина на кухне служила ей и умывальником. К стене, выкрашенной в кремовый цвет, было прибито зеркало. Под ним на стеклянной полке располагались разные туалетные принадлежности, шампуни, лосьоны.

Над зеркалом Розанна приколола к стене льняное кухонное полотенце с надписью: «Бьюли».

– Магазин в Дублине, – сказал Пизанелли, прочитав слово по-английски. Во рту у него торчала незажженная сигарета.

– Дублин? – переспросил Тротти.

– Такой город в Ирландии.

– Сам знаю, – огрызнулся Тротти. – Интересно, кто это ей подарил?

– Она ведь столько лет проработала учительницей. Наверняка у нее куча знакомых – из бывших учеников.

Тротти посмотрел на Пизанелли.

– Я и не знал, что ты говоришь по-английски, Пиза.

– Дружил когда-то с одной канадской девушкой – с французской, канадкой из Монреаля. Она говорила по-английски.

– Она тебя и научила?

Пизанелли скрестил руки на своей замшевой куртке.

– Она хотела выйти за меня замуж. Не могла устоять против моего животного магнетизма.

– Комиссар Тротти, начальник квестуры очень строго наказал…

– Да не волнуйтесь вы о своем начальнике квестуры… – Тротти указал рукой на узкую щель между кроватью и этажеркой, которая Розанне служила и письменным столом, куда Дзани спрятал бутылку вина. – Он ни о чем не узнает.