Черный Август

Уилльямз Тимоти

– Анна?

Она кивнула.

– Анна Эрманьи?

Тротти заключил ее в объятия, и она рассмеялась.

– Анна, я думал, что ты вернулась в Бари. – Он сделал шаг назад. – Я думал, вы все вернулись в Бари.

– Теперь видишь, как ты обо мне заботишься?

– Когда ты сюда вернулась? А ты уже совсем взрослая, Анна! – Тротти положил ей руки на плечи. Она была в джинсах и майке. – Дай мне поглядеть на мою Анну. Челку убрала – нет, что я говорю, в последний раз, что я тебя видел, ты была с хвостом. Но что ты

тут делаешь? Садись, садись, Анна. – Он поцеловал ее в голову. – А отец как? А Симонетта? И мальчишка – как его зовут-то? Ему сейчас, наверно, лет десять уже?

– Ты и этого даже не помнишь. Пьеро Тротти. Забыл, что моего брата тоже зовут Пьеро?

– Выпьем, Анна?

Она помотала головой и плюхнулась в кресло-модерн.

– Глазам не верю. Неужели ты – та самая девчушка, которую я нашел на автобусной остановке? Девочка, которую похитили?

– Сто лет назад, дядя. – Она улыбнулась, показав ровные белые зубы.

– Тысячу лет назад.

– А тетя Агнезе? Как она?

– Моя жена в Америке.

– А Пьоппи?

– Только собирался ей позвонить, а ты тут как тут. Она вышла замуж, теперь живет в Болонье. Вот-вот родит. – Тротти широко улыбался, и усталости в его глазах не было. – Так что перед тобой без пяти минут дедушка.

– Ну и чудеса. – Она смотрела на него своими прекрасными, как и у ее покойной матери, глазами, от улыбки нежная кожа, покрытая легким светлым пушком, собралась вокруг глаз в морщинки. – Пьоппи всегда была такой красавицей.

– Красавица. – Тротти пожал плечами. – И ей не сладко иногда приходилось. Как-то целый год почти ничего не ела. Мы не знали, что и делать. Потом, слава Богу, появился Нандо.

– Нандо – ее муж?

– Они вместе уже четыре года. Он адвокат. А ты, Анна, – почему ты тут? Твой отец заходил ко мне перед вашим отъездом в Бари.

– Поступила в университет. В октябре начинаются занятия.

– Сколько тебе лет? Восемнадцать?

– Я учу языки – английский, французский и русский. – Широкая улыбка. – Когда вернусь из Лондона или Нью-Йорка, меня возьмут переводчицей. В ФАО.

Тротти положил руки на стол.

– Вот девица, которая знает, чего хочет. – Он откинул назад голову и рассмеялся, поймав себя на мысли, что впервые за долгое-долгое время смеется счастливо.

– Я думала, что ты в отпуске, а Пьеранджело сказал, что ты работаешь, дядя.

– Пьеранджело?

– Пиза.

– Пьеранджело? Какой Пьеранджело?

– Пизанелли, дядя.

– Пизанелли, – глухо проговорил Тротти. – Мой Пизанелли?

Она кивнула:

– Пьеранджело.

– Пизанелли зовут Пьеранджело?

– Мой Пизанелли предпочитает, чтобы его звали Пьеранджело.

– Твой Пизанелли, Анна?

– А он тебе разве не говорил? – От улыбки ее нежная кожа вновь собралась вокруг глаз в мелкие морщинки. – Уже две недели как мы с ним помолвлены.

– О Господи!

– Он

хочет на мне жениться.

Цветок

Ревность?

– Дядя, я же знала, что ты за меня порадуешься.

– Ты уже взрослая женщина.

– Пьеранджело – человек особенный. Он понимает женщин.

– Анна, ты помолвлена с Пизой?

– Он мне рассказывал о смерти синьорины Беллони. Она всегда была такой доброй. И прекрасно относилась к нам, детям.

Тротти нахмурился и покачал головой.

– Пиза мне говорил, что у него есть девушка. И сказал даже, что я ее знаю. Но мне и в голову не приходило, что это моя крестница.

– Вы нашли ее убийцу, дядя? – Анна поежилась.

Тротти подался вперед, наклонился над столом и положил свои руки на ее ладони.

– Маленькая моя Анна, такая серьезная, такая спокойная, сидит на автобусной остановке со своей черной челкой, в своих беленьких школьных носочках… – Тротти засмеялся и почувствовал, что в глазах в него защекотало. – А теперь совсем взрослая женщина. И настоящая красавица.

Анна кокетливо склонила голову набок и улыбнулась:

– Вы правда думаете, что я ничего, дядюшка Пьеро?

– Цветок. Так, бывало, Розанна говорила: дети как цветы. А ты как прекрасный распустившийся цветок. – Тротти медленно покачал головой. – Мне жалко только, что я так мало смог для тебя сделать.

– Ты сделал для меня многое, дядя.

Тротти обвел взглядом убогую тесную комнатушку:

– Во всем виновата моя работа. Вот эта квестура, этот убогий кабинет, которые и были все это время моей работой. Моей жизнью. Я всегда ставил работу на первое место – даже впереди жены и дочери. И впереди всех тех, кого мне следовало бы любить больше – и крепче.

Анна завертела своей коротко стриженной головой с черными блестящими волосами:

– Ты всегда был рядом – даже если я тебя и не видела.

Тротти внимательно на нее посмотрел.

– То же самое о тебе говорит и отец, дядюшка. Ты все время занят, тебе нравится целиком отдавать себя работе, чувствовать, что ты что-то делаешь. Отец говорит, что ты очень упрямый и считаешь, что способен обойтись без чужой помощи. Но отец-то знает, что, когда ты ему был нужен, когда он в тебе нуждался по-настоящему, – ты всегда оказывался рядом.

– Не совсем так. – Тротти почесал нос и потер рукой подбородок. – Крестным отцом тебе я был плохим. Ты заслуживаешь большего, чем этот старый угрюмый сыщик.

– Отец говорит о тебе только хорошее. А если мы с тобой и не виделись слишком часто, это из-за того, что у меня ведь тоже есть отец, мать и младший братишка. Дома и так всегда хватало любви. Но я всегда знала, что ты рядом и если что, я всегда могу на тебя положиться.

Тротти промолчал.

– Вот и теперь я знаю, что ты рад за меня. Рад за нас с Пьеранджело.