Черный амулет
Шрифт:
Усталость как рукой сняло. Растерянность исчезла вместе с усталостью. Никакого голода. Огромными прыжками он преодолел широкий складской коридор.
Смотровое окошечко распахнул еще сам Василий Константинович.
Кофи приник к стеклу. Он ничего не увидел. На улице была ночь. Свет кривого фонаря спотыкался о высокую стену и не долетал сюда… Над головой оглушительно затрещал звонок. Кофи ждал, когда глаза привыкнут к темноте. Звонок надрывался, не переставая.
После первых трех звонков прошло время, достаточное для того, чтобы даже спящий сторож успел
К звонку добавились удары, которые сквозь тяжелую дверь едва доносились.
Они шли снизу – били, очевидно, ногой.
Хорошо, что не колотят прикладами. Контур головы показался знакомым. Уже можно было смутно различить, где у звонившего расположен нос, а где глаза…
Мешало то, что из-за ударов по двери силуэт все время дергался.
Катя! Катя Кондратьева, он узнал ее!
Ее волосы лежат именно так. Да и какая другая девушка припрется на этот склад в такое время?
Мозг работал, как бортовой компьютер. Раз Катя здесь, – значит, опасается за отца. И, возможно, подозревает его, Кофи. Удовлетворило ли ее объяснение, которое он дал по поводу пакета с ушами?
Ладно. Время работает против него.
Надо успеть. Пока стучат ногами, а не прикладами. Кофи ринулся назад в комнату с холодильными камерами. Она единственная была освещена, не считая тусклой лампочки в тамбуре.
Рывком распахнул дверь холодильника, где до его появления лежали две коробки мороженого «Марс».
Сейчас здесь, упершись ногами в мороженое, скрючился полковник Кондратьев. Кофи схватил руку. С такой температурой тела люди не живут.
На коленях трупа стояла замерзшая окровавленная половая тряпка. Взамен отрезанных ушей висели темно-красные сосульки. Окровавленные седые волосы примерзли к стенке. Смотрели на Кофи стеклянные глаза.
Вождь захлопнул холодильник. Бросился к выключателю. И в кромешной тьме понесся назад к входной двери. Здесь делать было больше нечего. Звонок гремел, на дверь сыпались удары.
– Папа! Папа! – кричала девушка не своим голосом. – Папочка, открой!
Кофи Догме неслышно оттянул собачку замка. Повернул книзу ручку. И резко навалился на дверь.
Он пустился бежать со всей прытью, на какую был способен. Не разбирая дороги, перескакивая кусты, бордюры и скамейки парка.
Впереди гудело Волховское шоссе.
33
Пошатываясь, с сигаретой в одной руке и недопитой рюмкой водки – в другой, Борис пошел отпирать. Он чувствовал, как крадется за ним по пятам тишина.
Звонок прозвучал более настойчиво.
Борис приставил веко к глазку. Все пространство за дверью занимала улыбающаяся ряха начальника циркового отдела кадров Иванова.
Пошатываясь, бывший прапорщик вошел в квартиру. Сперва он молча протянул Борису бутылку «Белого аиста». Затем спросил:
– Ты один?
– Один.
– Где сестра?
– Она звонила, – сообщил Борис. –
– Не нравится мне это, – Иванов покрутил головой. – Уже темно… Слушай, она никогда у тебя детективной литературой не увлекалась?
– Да вы проходите, дядя Сергей… Она вообще, кроме Агаты Кристи и Жоржа Сименона, ничего не читала и не читает.
– Тогда дело дрянь, – тяжко вздохнул Иванов и упал в кресло. – Решила Екатерина Васильевна в Шерлока Холмса поиграть.
Сто пятьдесят килограммов рухнули с высоты примерно одного метра. Кресло громко треснуло. Иванов с неожиданной при такой комплекции прытью вскочил.
Борис выпустил из рук рюмку. Водка забрызгала брюки гостя.
– Извините, дядя Сергей!
– Ничего. Водка пятен не оставляет.
Это ты меня извини. Я в это кресло больше не сяду.
С великими предосторожностями Иванов уселся в другое кресло.
– Рюмку? – спросил Борис.
Бывший прапорщик смерил его таким взглядом, каким некогда встречал молодое пополнение. К чему лишние слова?
– Жить без него не могу, – признался Иванов, разливая по рюмкам коньяк. – Это алкоголизм.
– Ну что вы, дядя Сергей! – запротестовал Борис. – Разве вы алкаш?
– Да, – твердо сказал Иванов и поднял рюмку. – Я алик.
Они выпили. Борис задумчиво молвил:
– По-моему, алики лишены самокритики. Ни один алик не признается, что он алик.
Иванов немедленно налил еще.
– Пока ехал к тебе, истерпелся, – с застенчивой улыбкой пояснил он. – Тут, Борька, самокритика ни при чем. Тут все объективно. Если человек каждый Божий день выпивает, он алкоголик. У него устойчивая зависимость. Он без бутылки ни на шаг. Смотри, до чего дошло. Боевой друг, командир, просит переночевать с детьми. В семье горе, творятся непонятки. А я приезжаю с бутылкой. Спаиваю двадцатилетнего пацана.
– Ну что вы, дядя Сергей, вы ж видели, я и до вашего прихода хлебанул.
– Видел. Будь здоров! – Иванов опрокинул вторую рюмку. – Разве я не понимаю, в каком ты сейчас состоянии? Говорят: многие от водки в петлю полезли.
А кто считал, сколько народу водка от петли спасла?
– Точно. Я потому и пью сейчас, – кивнул Борис и выпил. – После третьей рюмки уже кажется, что мама вот-вот вернется.
Большое круглое лицо Иванова сморщилось. Из глаза выкатилась слеза. Она с трудом преодолела жирную складку и поползла по щеке.
– Вернется, Боря, непременно вернется! – пробормотал начальник отдела кадров Петгосцирка. – Все будет хорошо.
Давай-ка еще по одной…
34
Катя очнулась на разбитой мостовой.
Она лежала в выбоине, как раненый красноармеец в воронке. По лицу струилось что-то горячее. Не сразу дошло, что это кровь из расквашенного носа.
Прямо перед ней зиял прямоугольник складского коридора, едва освещенный желтой лампочкой. Девушка повернула голову на шорох уносящихся шагов. Прочь от склада убегал какой-то белый субъект.