Черные яйца
Шрифт:
– А когда он петь-то будет, твой антисоветчик? – снова поинтересовался Евграфов, наливая себе ледяной водки.
– Да не антисоветчик он, – растянув губы в натужной улыбке, начал Бирман. – Так, ленинградский молодой музыкант. Стиль просто такой... Непривычный.
– Ленинградский! Евграфов махнул стопку, крякнул громко, так, что Захаров, произносивший в этот момент свой последний монолог, покосился в сторону распоясавшегося едока. «Слава Богу, – быстро отметил про себя Бирман, – что едок этого не заметил. А Захарову сегодня надо будет напомнить,
– Ленинградский, – весело повторил Евграфов. – От них всего можно ожидать, от этих ленинградских. У них там ведь это... Ну, это...
– Что? – услужливо спросил Бирман.
– Колыбель трех революций, – подсказал слушающий вполуха Иванов, пожирающий глазами пышные формы Лукашиной, сидящей неподалеку и цедящей из высокого бокала шампанское.
– А, ну да, – весело рассмеялся Толик. – Конечно... Как это вы... Ха-ха... Здорово.
– Ну, так когда он будет-то, революционер твой? – гнул свое Евграфов.
– Скоро, скоро... После юмористов наших, – ответил Бирман, сознательно стараясь набить рот крабами так, чтобы сделать продолжение беседы невозможным хотя бы на несколько минут.
Захаров закончил. Марк сегодня не работал – может быть, и к лучшему. Слишком уж соленые, бывало, шуточки отпускал, слишком уж нехорошо об общепите (Евграфов) высказывался, о курортных местах (Иванов) и, вообще, об общей ситуации в стране (остальные гости). Пусть уж его, отдохнет. Сказал, что по скалам побродит и что даже хорошо, что он сегодня не работает. Устал, сказал. Вот и пусть бродит. Только Лекову-то сейчас на сцену с его одной песней, а что-то его не видно. Где же он? Куда запропастился? Впрочем, не будет его – пусть «Нарциссы» сразу играют. Хотя, нет. Евграфов, как клещами вцепился, – подавай ему антисоветчину. Это сейчас ему подавай – а что он завтра на это скажет?
– Пр-р-р... Профессионализм, Вася... Это такая штука...
Марк встал с валуна, задев коленом недопитую бутылку коньяка. Бутылка качнулась в одну сторону, в другую, пошла по неровной поверхности валуна юзом и вот-вот должна была упасть, как Леков, опомнившись, подхватил ее виртуозным жестом дирижера, фиксирующего каждую ноту в своем оркестре.
– Сидеть! – строго сказал Леков бутылке.
– Проф-ф...
– Да ладно тебе, Марк. Чего заладил – профессионализм, профессионализм... Играть надо просто от души. Вот вы с Захаровым – классно все делаете. От души. Злобно. Уважаю.
Леков многозначительно покачал головой, строго посмотрел на бутылку и, убедившись, что та ведет себя хорошо, стоит ровно, падать не думает и коньяк держит, благосклонно взял ее и поднес к губам.
– М-м-м... – промычал он, поставив опустошенную бутылку на прежнее место, – м-м-молодцы, парни. Уважаю. У тебя осталось еще?
Марк пнул ногой сетку с неоткрытыми еще бутылками.
– Осторожней, – встрепенулся Леков.
– Мас-тер-ство не пропьешь. – Марк погрозил авоське пальцем. –
Он перевел взгляд на «молодого коллегу» – так он именовал теперь Василия Лекова.
– Солнце садится. Леков посмотрел на море. Море бушевало.
– У нас выступление когда?
– Вот. Молодец! Марк полез рукой в авоську и вытащил бутылку мадеры.
– Черт... Не люблю играть на понижение. После коньяка мадера... Не по-взрослому.
– А что же после коньяка пить-то? – спросил Леков. – Предрассудки все это. Мне вот один хрен – что пиво перед водкой, что водку перед пивом.
– Ну, пиво с водкой – это... Это... Марк тоже посмотрел на море. Море продолжало бушевать.
– Это славно. А вот коньяк с мадерой – гнусность одна. Предательство. Ренегатство и меньшевизм.
– Так что же профессионалы после коньяка рекомендуют? – спросил Леков.
– Открываю великую тайну. – Марк обнял Лекова за плечи и зашептал ему на ухо: – После коньяка надо пить коньяк. Только – тс-с-с! Никому. Это будет наша с тобой тайна. Обещаешь?
– Тс-с-с! – послушно повторил Леков. – Никому. Так когда нам на сцену?
– Вот видишь солнце? – спросил Марк, простирая руку вперед, к светилу над бушующим морем.
– Вижу, – тихо ответил Леков.
– Когда солнце коснется во-о-он той скалы... – Марк махнул рукой в сторону и, если бы Леков не придержал его за талию, рухнул бы в пропасть. – Во-о-он той, – повторил он, обретя равновесие и с благодарностью посмотрев на Лекова. – Ты мне жизнь спас, – заметил он словно бы в скобках. – Во-о-он той, – затянул он в третий раз, и Леков снова собрался было схватить нового друга за полы пиджака и еще раз спасти ему жизнь, но Марк справился самостоятельно. – Вот, когда оно коснется...
– Я понял, понял, Марк. Что тогда будет?
– Тогда от скалы побежит тень и накроет мир. И Лукашина запоет. А мы – следом... То есть... Я сегодня не хотел, но для тебя... Ты парень настоящий. Я сегодня буду для тебя работать.
– А я – для тебя, – ответил Леков и прослезился. – Пошли они все. Сегодня для тебя, Марк, буду играть.
– Спасибо, друг, – прошептал Марк и крепко обнял Василия. – Спасибо. Никто мне таких слов никогда не говорил. Спасибо тебе. Пойдем, друг. Мы с тобой профессионалы. Мы должны на сцену выходить вовремя. В этом и заключается профессионализм. Тютелька в тютельку. Зритель не должен ждать. Надо зрителя уважать. Ты меня уважаешь?
– Уважаю, – сказал Леков.
– Вот. Ты меня уважаешь, я тебя уважаю... Ты – мой зритель, я – твой. Так что ни мне, ни тебе опаздывать никак нельзя. Логично?
– Да.
Представитель охраны вырос за спиной Бирмана, как всегда, неслышно и ниоткуда.
– Там к вам двое пришли, – слегка наклонившись к лысине администратора, равнодушным голосом сказал представитель.
– И что? – насторожился Бирман.
– Посмотрите – ваши, чи ни? Говорят – ваши. Тильки я их прежде тут не бачив...