Черные шляпы
Шрифт:
Бэт смотрел на Уайатта, окунувшегося во все это, и на его лице появилась довольная и гордая ухмылка ньюйоркца.
— Здесь около двадцати тысяч электрифицированных вывесок, — заметил он. — Общей мощностью в двадцать пять миллионов свечей. Тем не менее они не столь яркие, как прежде, — внезапно помрачнев, добавил Бэт.
Посреди светящихся афиш виднелись шатры театров и кинозалов, иногда носивших одинаковое название, а афиши Бродвея пестрели именами нынешних кинозвезд, таких, как Дуглас Фэрбэнкс и Фэтти Эрбакл.
— По мне, так они достаточно яркие, —
— В любом случае, чувствуй себя, как дома.
— Да ну?
— Бродвей когда-то был просто прогоном, по которому гнали коров.
Они вышли на восточную сторону сквера, между Сорок третьей и Сорок четвертой, оказавшись перед длинным, приземистым зданием желтого цвета. На светящейся вывеске не было никакого названия, лишь изображение мифического животного, наполовину льва, наполовину орла, возвышающегося над тротуаром и хлопающего своими светящимися крыльями.
— Что это за чертовщина? — спросил Уайатт, глянув вверх.
— Это грифон. Мифическое создание, примерно как стрелок с Дикого Запада, сам понимаешь. Это ресторан Ректора, думаю, даже человек из глухомани, такой, как ты, слышал о нем.
Величественно разодетый швейцар, сдерживающий несуществующую толпу, отстегнул бархатный шнур и пропустил их внутрь.
— Задумайся на минуту, прежде чем войти в дом, — сказал Уайатт, когда Бэт повел его к вращающейся двери.
Но внутри ничто не напоминало о мультфильмах про Лося, это был огромный холл, выглядящий еще объемнее из-за зеркал, покрывавших его стены от пола до потолка. Промежутки были зашиты золотой и зеленой парчой, в элегантном стиле а-ля Людовик XIV, подчеркнутом искрящимся светом бесчисленных хрустальных канделябров.
Уайатт, конечно же, слышал об этом знаменитом ресторане и удивился, что к ужину, в пятницу вечером, заведение было заполнено меньше, чем наполовину. Кроме того, публика не выглядела очень уж почтенной. Преимущественно это были стареющие бизнесмены в компании молодых женщин, изрядно накрашенных и едва прикрытых одеждой, которая бы легко уместилась в их сумочках, кроме разве что воротников из чернобурки и норковых жакетов.
Они сидели за столом, сервированным фарфором и сверкающей серебряной посудой, на которой виднелись эмблемы в виде грифона, и Бэт расправлялся с дюжиной устриц, не отказав себе ради ностальгии в удовольствии от такой закуски.
— Совсем недавно ты мог бы увидеть здесь Лилиан Рассел, скользящую между столиками, с длинным шлейфом шуршащих шелков позади нее, — сказал Бэт в промежутке между заглатыванием устриц. — Играл бы цыганский оркестр. Это незабываемо.
— Хм, только и ответил Уайатт, расправляясь с полдюжиной крабов.
— Напротив сидит Бриллиантовый Джим Брэди с огромной салфеткой, заткнутой за воротник. Этот парень съедает шесть-семь омаров за раз. Твой приятель Мизнер, из Нома, как-то сказал, что Брэди ест устриц, посыпая их клемом, а стейки посыпает телячьими котлетами.
— Угу, — ответил Уайатт, принимаясь за следующего краба.
— Мне достаточно беглого взгляда, чтобы увидеть их всех… Зигфельд
— И что же случилось?
— Что случилось со всеми приличными местами, где подают омаров, в этом городишке? «Сухой закон»! Мужчины отправились на войну, а в это время их жены, оставшиеся дома, протолкнули эти проклятые запретительные законы. В ресторанах Ректора и Дель Монико нельзя использовать вино даже в готовке! Мужчина не может позволить себе поставить рядом с приличной закуской даже бутылку шампанского!
Чтобы подчеркнуть весь абсурд ситуации, Бэт глотнул ледяной воды.
— И теперь Дель Монико закрывается! — продолжил он свою тираду. — А это место может сменить свое название на какую-нибудь французскую белиберду. Представляешь?
— Как стейки?
Стейки были превосходны, огромные, с кровью, такие, какие любили они оба, но Бэт не унимался:
— Все превосходные старые бары, отличные рестораны и чудесные кабаре закрывают свои двери, а эти проклятые нелегальные кабаки берут верх.
— Нелегальные кабаки, — задумчиво произнес Уайатт. — Сын Дока, Джонни. Так он в это ввязался?
Они собрались пить кофе.
Бэт кивнул, размешивая сахар.
— Лучше бы он занялся честным бизнесом, как его отец.
— Зубоврачебным, ты имеешь в виду.
— Черт подери, нет! Игрой! — сказал Бэт и заговорщически наклонился к Уайатту, понижая голос, хотя соседние столики были пусты. — Он чертовски хорош в игре, Уайатт. Он читает людей и карты.
— Вполне достойно сына Дока.
— Некоторое время назад Джонни сыграл с большой ставкой с одним парнем в отеле «Сент-Френсис». В той игре участвовал еще один парень, который ходит в окружении толпы легавых. С Ротштайном.
— Арнольдом Ротштайном?
Бэт кивнул.
Ротштайна называли мозгом нелегального Нью-Йорка. Он был известным посредником, провернувшим фальсификацию последней Мировой Серии. Что возмутило Уайатта как поступок чертовски ловкий и абсолютно не американский по духу.
— В любом случае, это было за пару недель до вступления в силу этого проклятого закона Волстеда, — продолжил Бэт. — Парень, которому принадлежали шесть салунов по всему городу, поставил все шесть, плюс весь запас спиртного, на тузов против валетов.
— Кто же упрекнет его?
— Он сам, — ответил Бэт, подняв бровь. — У Джонни были четыре двойки.
Уайатт отпил глоток черного кофе.
— Парень, владеющий салунами, должно быть, был несколько безрассуден накануне вступления в силу «сухого закона».
— Безрассуден, пьян и подавлен, глядя на общее состояние своих дел. Это, плюс четыре двойки, все, что ему потребовалось.
— И что случилось?
— Он расплатился. И покончил с собой неделю спустя.
Уайатт нетерпеливо потряс головой.