Черное солнце
Шрифт:
Эта девочка жила в интернате всего месяц, и ее Вообразилия нарушала границы: понадобились обе стороны листа. На одной она нарисовала то, с чем познакомилась месяц назад, когда ее привезли из тундры:
«малую цивилизацию» — нарисовала большого таракана (раньше она их в тундре никогда не видела)…
Насекомое, вероятно, здорово поразило воображение Машиной соседки, потому что занимало существенную часть листа и по размерам соперничало с изображением школы, скромно притулившейся где-то в уголке рисунка.
Кроме
Вкратце, в столбик, таким же серым фломастером были перечислены-нарисованы «плюсы» малой цивилизации: «апельсин», «яблоко», довольно противная на вид закорючка — «банан» — все эти лакомства явно проигрывали, на взгляд ребенка, с ягодой морошкой, за которой дома-то, в тундре, протянул руку, зачерпнул ладонью, сдунул листики и — полон рот.
Центральную же и главную часть листа занимала «Птица Белый глаз». Раскинув редкой красоты бело-синие в звездах крылья, птица пролетала над серым человеком и его «плюсами». Ее путь лежал на другую сторону листа, совершенно отдельную от первой. Там, в этой отдельно взятой Вообразилии, по синему — от края до края листа — озеру под малиновыми небесами (самый яркий фломастер из тех, что были в распоряжении) плавали птицы-лебеди, поскольку летом в тундре, если уж озеро, то непременно лебединое. Это еще из «Удивительного путешествия Нильса» известно, куда стремятся стаи водоплавающих…
Этой птицей и была сама девочка-саами. Она рассказала Маше, что когда-то в тундре она нашла раненую птицу, выходила ее, назвала Птица Белый глаз…
И теперь, тоскуя в интернате, девочка-саами вообразила себя ею, чтобы выбраться домой, на волю. Но птица ведь не девочка: взяла да и полетела!
Эту историю Маша рассказала своему жениху Бьерну Трольстену, и он был очень растроган.
Вообще Маша с большим знанием дела обсуждала с Бьерном проблемы саами.
Например, главная для судьбы каждого ребенка-саами закавыка была в образовании. Образование полагается дать. Нельзя не дать — без альтернативы.
Ради этого самолеты десятки лет подряд увозили детей-саами из тундры.
И они думали, что отдельная постель в интернатской спальне и всеобщее среднее образование — это и есть апофеоз счастья. Еще чуть-чуть, и вовсе наступит коммунизм.
А потом наступила перестройка, все стали ездить за границу, и оказалось, что для саами коммунизм уже наступил. Но только в Норвегии.
И не только, например, в норвежских саамских городах, таких, как Тромсе (местожительство Машиного ухажера Бьерна Трольстена), где колледж и все такое, а прямо в тундре и наступил.
Вот стоит в тундре одинокий дом, а в нем коммунизм: с сотовой связью, Интернетом, горячей водой, и не надо отрывать плачущего ребенка от матери и
Говорят, когда Финляндская губерния обретала независимость, мнение местного населения очень даже учитывалось. Например, приходили к какой-нибудь бабушке и спрашивали: ты где хочешь жить — на этом берегу реки или на том? И бабушка порой отвечала: да чего это я буду на тот берег перебираться, хлопотно больно, я здесь останусь.
А потом по реке прошла граница, и потомки ленивой старушки, оказавшиеся не в Финляндии, до сих пор эту ленивую бабушку вспоминают.
* * *
Информация — ценность самостоятельная. И если что и дала саами перестройка, так это именно информацию, потому что, выяснив, что такое коммунизм, саами лишились социализма — народной советский север обрушились перестроенные беды. Господдержка иссякла: и многое из того, что ездило, летало, работало, функционировало, остановилось, закрылось, разорилось, разрушилось. Жизнь сократилась до прожиточного минимума.
Вялые соображения масс о том, что воровать и продвигать реформы одновременно, по всей видимости, очень сложно, если не сказать правду — невозможно, никак не влияло на тех, кто из двух осуществляемых одновременно действий явно предпочитал первое.
После романтических ожиданий десятилетней давности: вот-вот и у нас будет, как в Норвегии, после десятка лет гаснущих и возрождающихся надежд — все яснее становился диагноз: впереди десятки лет стагнации, перебивания с хлеба на воду — «вялотекущая экономическая шизофрения».
И значит, нормальная жизнь недостижима, ускользая, как Птица Белый глаз.
Маша была женщиной неглупой и наблюдательной.
Возвращаясь из-за границы, она думала: технический прогресс сделал мир маленьким, людям не надо больше бросать естественную и благоприятную для них среду обитания, свою малую родину, и отправляться «за цивилизацией», преодолевая расстояния и скапливаясь в городах. Наоборот, цивилизация со своими достижениями, удобствами жизни, единым информационным пространством приближается к ним. Везде.
Только не в Октябрьском-27.
Поэтому русская красавица Маша Крамарова, вполне тянувшая на красавицу саами, решила вопрос однозначно.
Она вышла замуж за Трольстена и уехала с ним в Норвегию. А когда он умер, она унаследовала его счет и решила сменить наконец климат.
Возрождение народной самобытности саами, на которое положил столько сил Тролъстен, резко перестало вдруг волновать Машу. А выбрать климат помягче, ну, очень хотелось. Даже несмотря на все блага цивилизации. Север все-таки оставался севером и в Норвегии. А ей хотелось побольше лета. Туманов, лугов, дождей. И кипения жизни людского веселого муравейника. Таким городом она посчитала Амстердам.