Черное солнце
Шрифт:
Оглядывается, с приготовленной кокетливой улыбкой чуть ли не садится в сугроб. Олень!
Видно, отвязался и ушел погулять. Зимой олень в тех краях — дело обычное: транспортное средство.
Чего-чего, а этого добра в городке навалом — у каждого подъезда зимой припаркованы.
Дышит, смотрит. Только что не разговаривает.
Вот тебе, Маша, и кавалер — дождалась своего счастья!
Женихов нет, зато оленей навалом.
* * *
И
* * *
Увы, счастье с Игорем Тегишевым было недолгим.
Оставшись одна, Маша всерьез решила заняться своей судьбой. Благо, что перемены, происходящие вокруг, открывали для этого массу возможностей, причем нестандартных!
Так, например, все «малые народности» с приходом перестройки стали решительно выдвигать идею собственной самобытности и активно общаться со своими братьями по крови. Особенно если эти братья и сестры жили на территории развитых капиталистических стран.
Так и у них в городке появилась общественная организация по возрождению «народности саами». Поскольку работа в ней была связана с поездками, гуманитарной помощью и прочими благами, Маша активно в нее включилась.
Разница между тундрой и тундрой была огромной: норвежская тундра была с горячей водой и Интернетом, анаша… Все понимали разницу.
Словом, Маша была готова стать женщиной-саами, но только в тундре норвежской.
Как в анекдоте про попугая, пересекающего границу: хоть тушкой, хоть чучелом, только выпустите.
Тем более что Маше очень шел народный костюм саами — норковая парка, круглая, как шлем, шапочка, меховые крошечные варежки и сапожки и такие же, норковые, простите за подробность, штаны.
Ну не женщина, а прелестный зверек ценной породы.
Так и сказал ей немолодой, практически, можно сказать, пожилой саами из Норвегии Бьерн Трольстен.
Бьерн был, что называется, «активистом» движения за возрождение саами и стоматологом. Их норвежская гуманитарная миссия пыталась по мере сил осуществлять в отдельных поселках постсоветского полуострова переход от пещерной «гестаповской» стоматологии к нормальной, человеческой.
* * *
Трольстен частенько бывал в открывшемся ветрам перестройки и более не режимном Октябрьском.
И особенно часто заглядывал в Машин магазин. И «зверек» был не прочь, чтобы его приручили.
Кроме Машиной красоты, Трольстена, безусловно, подкупало ее неравнодушное отношение к «делу возрождения малой народности саами».
Собственно, Маша Крамарова не имела к народности саами никакого отношения, но, как говорится, подходила по параметрам: светловолосая, с косой и голубыми глазами.
Оказалось, что финские племена, населявшие когда-то земли от Московии до полуострова, от которых и происходили саами, именно такой тип внешности — по недоразумению принимаемый нынче за славянский! — и имели.
Маше
Хотя для большинства людей все, кто живет в тундре, понятное дело — чукчи, но саами — это все-таки саами. Хоть и живут тоже в тундре. Древний угрофинский народ — представители «уральской расы», чьи предки двигались вслед за отступающим ледником, заселяя земли будущей Московии, Тверского княжества и дальше — до Баренцева моря. Их глиняные разбитые горшки с гребенчатым орнаментом — «керамику» — археологи раскапывают и под Ростовом Великим, и на Кольском полуострове, а ближайшие родственники живут на севере Норвегии, Финляндии, Швеции. Саами — светловолосы и светлоглазы. Кому хочется посмотреть на настоящую русскую красавицу, достаточно взглянуть на девушку-саами: золотая толстая коса, голубые глаза.
Помогло Маше «войти в тему» и то, что она была знакома с жизнью саами не только по срочно — к разговору с Трольстеном! — прочитанным книжкам.
В интернате, где росла Маша, детей-саами было больше половины.
Саами живут в местах, может быть, самых красивых на свете. Для ребенка-саами, который уезжает из интерната на каникулы, нет слова счастливее, красивее и слаще, чем «тундра». Самая вкусная еда — это только что выловленная и зажаренная рыба. И икра из бочки, и ягоды, и домашнего посола семга. Самое преданное, человечное и дружеское животное — олень, домашний ручной олень. Бывает, плохой саами бросит упряжку с оленем и уйдет куда-нибудь, а олень все вокруг объест и лучше с голоду умрет, чем с места двинется: будет ждать. Для человека из других краев, которого судьба заносит на полуостров, чаще всего поневоле, как военных, например, Север может оказаться нелюбимым, некрасивым и опасным. Так и есть: такие пространства — не дай бог, сломается машина или вертолет — все, конец!
Но для тех, кому Север родной, нет ничего красивее: и в северную ночь, и в золотую осень, и летом.
В красоте ли этой, спасающей дело, но саами в тундре — другие. В тундре они не пьют, это все знают, они даже разговаривают там по-другому: красиво, плавно, уверенно.
И когда уже «малая цивилизация» ничего не может для саами сделать — ни вылечить от болезней, ни спасти от алкоголизма, — его отправляют обратно в тундру, и он там спасается. Вот так случилось с мальчиком-саами, Мишиным одноклассником, который из наркологической лечебницы вернулся обратно в интернат. Вернулся. И так, вернувшись, клея нанюхался, что чуть и не умер. И тогда «малая цивилизация» в лице единственного на многокилометровые пространства врача-нарколога решила: пусть уж лучше домой в тундру едет. Хоть и без образования останется, зато живой.
В общем, если Маше в интернате было порой худо, то для детей-саами эта жизнь превращалась вообще в мучение.
Маша очень хорошо запомнила один случай.
Однажды в третьем классе им, детям, учительница дала задание на уроке рисования: «Нарисуйте страну Вообразилию».
Стране Вообразилии полагалось уместиться на одной стороне листа — детей попросили сделать один рисунок. Все так и сделали: дисциплинированно втиснули свои мечты о горах шоколада, тропическом рае, синем море и кремлевских башнях в положенные пределы. Все, кроме Машиной соседки по парте, девочки-саами.