Черное солнце

Арбенина Ирина

Сейчас Анна взяла ее в руки, это был дневник одной француженки, знаменитой путешественницы.

И Светлова стала читать:

* * *

"Мы жили в этой местности уже семь дней ..когда умер один из пастухов. Желание присутствовать на сельской погребальной церемонии заставило меня отложить отъезд.

Началось священнодействие с перерывами для принятия пищи. Монахи и миряне жадно набрасывались на угощение. Ели и пили рядом со смердящим трупом.

По

прошествии восьми дней все обряды должным образом были закончены.

Труп отнесли на горную вершину и, расчленив на части, оставили добычу хищным птицам в качестве последней милостыни.

…С наступлением вечера я закуталась в свой зен (монашеская тога) и направилась к месту упокоения бренных останков с намерением провести там ночь в одиночестве, предаваясь медитации.

Я медленно взбиралась по крутой тропинке. Лунный свет заливал степь, раскинувшуюся от подошвы горы до далеких хребтов, выступающих аспидно-черными зубцами вершин на бескрайнем светлом небе. Ночные прогулки по этим местам исполнены очарования: так бы шла и шла всю ночь. Но цель моего путешествия на сей раз — место погребения — была меньше чем в часе ходьбы.

Я уже почти дошла, когда вдруг странный звук, хриплый и одновременно пронзительный, разорвал безмятежное безмолвие спящей пустыни. Звук повторялся снова и снова. Его сменил ритмичный звук тамбурина.

Этот язык был мне понятен: кто-то опередил меня и совершил возле растерзанного трупа обряд тшед.

Рельеф местности позволял незаметно подобраться поближе и притаиться во мраке. Из моего укрытия я хорошо видела колдующего монаха. На свою обычную одежду он накинул монашескую тогу, и складки ее придали высокому тонкому силуэту молодого человека необычайно внушительное достоинство.

Когда я приблизилась, он читал мантру:

— О мудрость, которая ушла, ушла, Ушла в неведомое и неведомое неведомого…

Затем — донг-донг — монотонный низкий звук тамбурина стал повторяться реже и незаметно затих.

Монах, казалось, погрузился в глубокое раздумье. Через мгновение он встал, плотнее закутался в складки зена и высоко поднял музыкальный инструмент в руке.

Канглинг — труба, сделанная из человеческой бедренной кости.

Тамбурин зазвенел воинственным стаккато, и монах встал, вызывающе выпрямившись, как бы давая отпор невидимому противнику:

— Я, не знающий страха, попираю ногами собственное "я" и демонов…

Затем начался ритуальный танец. Каждое восклицание «я попираю ногами» он сопровождал топтанием и ритуальными выкриками. Его вопли усиливались и стали оглушительными.

Худой высокий монах был возбужден. Его взор обращался то к расчлененному трупу, то к той части горизонта, где обманчивый свет лунного сияния видоизменял и делал расплывчатыми все очертания, превращая ландшафт в неверное тусклое марево..

Что

было делать ? Вторая часть обряда должна была совершиться в палатке. Там я уже ничего не увидела: до меня лишь доносилось невнятное бормотание священных текстов, прерываемое звуками вроде жалобных стонов.

Стараясь не шуметь, я выбралась из своего убежища.

Вдруг раздалось глухое рычание, и мимо промелькнула тень какого-то зверя. Я потревожила волка. До сих пор его отпугивал поднятый монахом ритуальный шум. Но теперь, когда опять воцарилась привычная тишина, волк отважился подойти ближе к предназначенному для него и его собратьев угощению.

Я уже спускалась по горному склону, когда меня остановил донесшийся сюда вопль.

— Я плачу долги. Насыщайтесь моей плотью! — зазывал монах. — Идите сюда, голодные демоны! На этом пиру плоть моя превратится в самые лакомые яства для вас. Вот плодородные нивы, зеленые леса, цветущие сады, пища чистая и кровавая, вот одежды, целебные лекарства. Берите, вкушайте!

Это были слова ритуальных заклинаний. Монах дико закричал и вскочил на ноги так порывисто, что ударился головой о верх палатки, и она обрушилась на него.

Несколько мгновений он барахтался под полотном палатки, потом вынырнул из-под него с искаженным лицом, воя и корчась, будто весь во власти невыносимых страданий.

Теперь я поняла, что такое обряд тшед для тех, кто подпадает под гипноз ритуала. Не было ни малейшего сомнения, что несчастный действительно переживал все муки раздираемого на части и пожираемого заживо страшными чудовищами существа.

Дико озираясь, монах обращался к невидимым существам. Казалось, его обступила целая толпа пришельцев из иных миров и он созерцает странные нездешние видения.

Зрелище это не лишено интереса, но я была не в силах далее наблюдать его хладнокровно.

Несчастный убивал себя своим загробным «спортом».

Мне очень хотелось избавить юношу от раздиравшего его кошмара, но я колебалась, зная, что всякое вмешательство означает нарушение установленного правила: «Начавшие обряд тшед должны закончить его самостоятельно».

Пока я пребывала в нерешительности, до меня донеслось рычание волка. Зверь стоял над нами на вершине утеса и, застыв на месте, ощетинившись, вперил взгляд в неведомое, будто и он тоже видел что-то непостижимо страшное.

Молодой монах продолжал корчиться, словно бесноватый, и издавать вопли мученика на костре.

Я больше не могла выдержать и бросилась с нему.

Но едва я попала в поле его зрения, как он принялся зазывать меня неистовыми жестами:

— О, приди, алчущий! Пожирай мое тело, пей мою кровь!

Он принял меня за демона!

Как мне ни было его жаль, я чуть не расхохоталась.