Черно-белый Чернобыль
Шрифт:
А копить впрок – об этом я не задумывался. Видать, по молодости.
Уже в лихие 90-е, когда мы получили доступ к западной научной литературе, я с удивлением узнал, что законы убывающей производительности и снижения предельной полезности открыты задолго до меня. На них основано даже целое направление в экономической теории. Вот так иногда удаётся «открыть Америку через форточку».
Но вернёмся в Полесское.
Среди желающих попасть на приём к руководству я случайно встретил знакомого по общежитию, Сергея, из Строительного Управления ЧАЭС. После «привет-привет», «как дела» и прочее выяснилось, что Серёга оказался на самом опасном, хотя и очень денежном, участке. Показал стопку бумажек – недельную зарплату – и даже в шутку спросил совета, что, мол, с ними делать: пропить на месте или отправить родственникам. Судя по купюрам, денег там было столько, что мне за год не заработать, а ему – не истратить. Конечно, завидовать тут нечему, но, каюсь, этот грешок меня слегка зацепил. Даже захотелось перевестись из финотдела на станцию. Хорошо, что хватило ума понять, какой ценой давались эти астрономические заработки. А ныне, спустя двадцать пять лет, я даже не уверен, жив
После аварии нормы максимального облучения для работников станции были увеличены в 5 раз, а именно – с 5 до 25 бэр в год (бэр – биологический эквивалент рентгена.)
В 86-м фантастически уродила клубника. Продавалась она как на базаре, так и едва не на каждом углу. Беда только, что её отнесли к «рассадникам» радионуклидов! Именно эти два фактора – изобилие и присвоенный статус вредоносности – потянули цены вниз. Если ещё за год до тех событий литровая баночка клубники шла за три рубля, то теперь за те же или меньшие деньги можно было купить её в три раза больше. Покупательский рай – да и только. А вот для продавцов… Мало того, что клубники по самое некуда, так ещё и сбыть её надо поскорее, покуда менты не нагрянули. Те ведь и торговаться не станут: конфискуют и тут же уничтожат.
Торговки этой «ягодой любви» отличались небывалой сговорчивостью. Надо только выждать момент. Случалось, выходим на клубничный ряд:
– Почём банка? – спрашивает коллега.
– Три пятьдесят, – казалось бы, торги не предполагаются. Тем не менее…
– Давайте за три, – это моё предложение.
– Не-е, не пойдёт, – звучит непреклонно и даже пренебрежительно, мол, чего вам ещё надо, цены-то – куда уж ниже?
– Ну, как хотите, – а сам украдкой бросаю косяки по сторонам и, едва заметив приближающийся милицейский патруль, как бы между прочим замечаю:
– А то вон менты идут…
И действительно, какие-то сержанты уже начинают разгон с самого края торгового ряда.
– Ну, ладно, уговорил, за три, – стараясь придать тону черты снисходительности.
– Нет уж, теперь за два пятьдесят, – настал мой черёд диктовать «ценовую политику».
– Да хрен с тобой, бери! – раздражённо и торопливо пересыпает клубнику из трёхлитровой банки в только что сложенный мной бумажный куль, хапает у меня с ладони денежку и – через минуту её как не бывало.
В результате мы – с желанной ягодой и без малейших угрызений совести, а хозяйка – с кровно заработанными два-пятьдесят и с жуткой досадой на меня, на милицию и, пожалуй, на радионуклиды. Кстати, в то время на два рубля пятьдесят копеек человек мог целый день питаться. Пусть и без разносолов, но вполне достаточно для поддержания штанов. А вот о том, была ли состоявшаяся сделка хозяйке в убыток, я промолчу: не мои заботы.
За клубникой мы ходили вместе с одной из инспекторов то ли Госстраха, то ли Собеса – не помню. К сожаленью, имя её тоже ускользнуло из памяти. Зато не забыть её пышную причёску, ставшую предметом шуток как потенциальный разносчик радиации. Ну, о шутках и вообще о пост-чернобыльском юморе я скажу чуть позднее.
Из коллег мало кто разделял нашу клубничную страсть. Однако соблазн сильнее угрозы. Время от времени кто-нибудь, проходя мимо тарелки с опасным лакомством, нет-нет, да и спросит: «Можно ягодку?» Да ради бога! На здоровье!(?) Хе-хе!
В первых числах мая, когда в разгаре огородная кампания, по дачам и усадьбам ходили уполномоченные лица, объяснявшие, что почва «загрязнена», и копать огороды запрещается. Но понять, что такое радиация, радионуклид, лучевая болезнь, мог далеко не каждый из трудолюбивых, но неискушённых огородников. Приходилось объяснять в максимально доступной форме. Вместо «радионуклиды» использовалось народное – «шитики». [9] Откуда оно взялось – никто понятия не имел. Но уж как назвали, так тому и быть. Главное – все понимают, о чём речь. И теперь, если говорили «нахватался шитиков», это означало – «облучился».
Хозяева усадеб эту тему всерьёз не воспринимали. Ведь шитиков не видно, не слышно, да и на ощупь их не распознать. Таково, понимаете ли, коварство радиации. Рассказывают, что на доводы, почему надо отказаться от огорода, одна бабуля возразила:
– Та які там шитики?! Я он весь город перекопала, ні одного не знайшла!
Да и как можно уговорить людей не сажать огороды, если сельские пенсионеры благодаря им только и жили? Притом дело не только в урожае (хотя и в нём, при смешной колхозной пенсии [10] ). Огородничество на селе – это традиция, образ жизни. Если селянка из-за слабого здоровья или старческой немощи не может ухаживать за грядками, она умирает намного раньше ровесниц, покуда способных вести хозяйство. А тут – нa тебе: «не сажайте огороды», говорят. Как это – не сажайте? Что значит – не сажайте? Шитики?? А где они?! Вы их видели?!Первое время мы работали почти без выходных. В День Победы сделали исключение, и я, конечно же – в Киев.
Примерно в те же дни цветы пополнили ряды разносчиков радиации, после чего начались гонения на цветочников. Но при желании купить хороший букет проблем не составляло.
И вот я уже в столице, еду трамваем со станции «Полесье» на Оболонь. В руках – цветы для Тани. Люди от меня отстраняются и перешёптываются, опасливо поглядывая. До ушей долетают обрывки фраз: «цветы лучше не покупать», «на них радиация» и прочие страхи.
Перед входом в квартиру прошу одёжную щётку. На лестничной площадке стряхиваю с себя пыль.
Тане достаётся букет, который «лучше не покупать». Сестра Лена, симпатичная третьекурсница, занята влажной уборкой. Между делом настойчиво советует: «Помойте цветы!». В те дни Лену чаще других можно было видеть со шваброй, тряпкой и ведром. Вот так-то: самая молодая в семье оказалась самой мудрой, и язык не повернётся назвать её паникёршей.
В День Победы мы с Таней выбрались «на природу» в компании с друзьями, о которых я уже упоминал. Праздник удался на славу: солнце, лес, шашлыки, гитара… Впервые в жизни
И лечусь «Столичною» лично я,
Чтобы мне с ума не стронуться:
Истопник сказал: «Столичная»
Очень хороша от стронция! [12]
Я уже писал, что врачи тайком советовали принимать алкогольные напитки. Прежде всего – красное вино. В его отсутствие хорошо шли и водка, и коньяк, и самогон. Последний – даже в большей степени, чем легальные напитки. Пиво, кажется, не рекомендовалось. Из красных вин самым полезным считалось «Каберне». И народное творчество дало этому объяснение: в названии вина – «каБЭРне» – содержится частичка «бэр» (биологический эквивалент рентгена). То есть шитик несёт потенциальную угрозу, а бэр – это результат её «исполнения». Бэр – это уже полученное, твоё, родное и неотъемлемое.
Народное творчество приходит на выручу даже в самой большой беде. Рассказывают, что во время Второй Мировой войны удачная шутка или частушка служили моральной защитой от бедствий и невзгод. И послеаварийный период, названный в народе «послевоенным», не стал исключением. Одно из четверостиший, автор которого вряд ли кому известен, я и приведу, хоть и в смягчённом виде, то есть без матов:
Українці – сильна нація!
Їм до фені радіація!
А як ще разок рвоне —
Не поможе й «Каберне».
Нельзя не сказать и о том, что радиация отражается на фертильности женщин и потенции мужчин. Последнее особенно смачно обыгрывалось в народных стишках, например:
Якщо з милим щось не те,
То звертайтесь в МАГАТЕ [13]
Отойди, противный!
Ты – радиоактивный!
Для мужчин фольклор создал «защиту»:
Мне море по колено,
Я надел свинцовые трусы.
(Свинец и в самом деле защищает от облучения.)
Поизощрялись народные творцы и на предмет того, почему авария случилась именно в Чернобыле. Роль «виновников» прочно закрепилась, конечно же, за Штатами, извечными конкурентами Советов, будь то в космической гонке или в «холодной войне».
За два месяца до аварии на ЧАЭС в США взорвался космический челнок с очень броским названием «Челленджер». [14] После этого Рейган [15] якобы собрал советников и спрашивает:
– Что у них там на «Че»?
– Чебоксары. Швейная фабрика.
– Нет, не подходит.
– Черкассы. Химзавод.
– Тоже не то.
– Чернобыль.
– А там что?
– Атомная станция.
– Вот! Это – то, что надо! Действуйте!
Шутки шутками, но теракт и диверсия тоже рассматривались как возможные причины аварии. Мне рассказывали, что за несколько дней до роковой даты неподалёку от Припяти кто-то нашёл в лесу… парашют. Правда это или миф, утверждать не берусь. Однако версия внешней агрессии какое-то время гуляла как на официальном уровне (хотя и без огласки), так и в досужих обывательских кругах.
Вскоре начали практиковаться организованные заезды припятчан в покинутые квартиры за документами и ценными вещами. Мне впервые удалось попасть в город 15 мая по заданию завгорфинотделом – «эвакуировать» рабочие документы. Ведь отдельные предприятия, обслуживавшие атомную, продолжали работать и по месту эвакуации. А значит, им надлежало перечислять государству налоги, свободный остаток прибыли и другие платежи – то есть финотдел постепенно возвращался к своим прямым обязанностям, пусть и в урезанном виде.
Командировка ли это? Позвольте, я же фактически ехал к себе на работу! И не только я. Никто из нас в то время даже не думал ни о суточных, ни о командировочных удостоверениях. О том, как нам позднее икнулась эта мелкая недоработка, расскажу в последующих главах. А пока перенесёмся в Припять середины мая 86-го.
Нас привезли микроавтобусом и дали два часа на выполнение возложенной миссии.
Безлюдный город. С чем его можно сравнить? Да ни с чем! Конечно, фильмы вроде «Сталкера» – это интересно, хотя, возможно, и не каждому. Но самому «сталкеровать» среди пустых домов кажется забавным только поначалу. Вскоре становится не по себе. Трудно поверить, что ещё недавно город кипел жизнью. Теперь же в нём воцарилась зловещая тишина, едва нарушаемая птичьими голосами, лёгким ветерком и шелестом берёз и клёнов.
Мимо пробежала плешивая собака. И не то что не залаяла, а будто меня и не заметила.
Вдоль подвальных окон девятиэтажки лениво проковылял кот. Облезлый, измученный, с перебитой передней лапой (а может и перекушенной). На «кис-кис» – ноль внимания. Да и ладно. Угостить-то его всё равно нечем. Больше никаких живых существ я не обнаружил.
Общежитие. Дверь в комнату не взломана. Замок целый, легко поддаётся ключу.
Нахожу военный билет, комсомольский билет, собираю самые ценные книги. Благо, всё это – в закрытых ящиках письменного стола. Из одежды ничего не беру, да и не больно охота. Жутко морят соблазном белый сценический костюм и чёрный кожаный плащ (оба сшила мама). С кровью сердца отказываюсь: увы, дверь платяного шкафа оказалась открытой, равно как и форточка. Сколько пыли, а с ней и «шитиков», налетело в комнату за три недели – поди, измерь.
А вот и припятская ратуша. Финотдел на четвёртом этаже. В угнетающей кабинетной тиши собираю с полок запылившиеся отчёты и ведомости. На моём столе – ежедневник с последней записью на двадцать восьмое апреля: «Счётная проверка на атомной». Оставляю, как есть. Вдруг пригодится.
Все бумаги, что только на виду, сгребаются в один из полиэтиленовых мешков, розданных накануне. Ту же операцию проделываю и в других финотделовских кабинетах. Три мешка «бумагопомёта» набралось.
Перед тем, как покинуть здание, захожу в туалет… С конца апреля в городе отключена вода. Дёргаю рычаг и с грустью наблюдаю, как опустошается полупрозрачный пластиковый бачок… Вода ушла – и тишина. Нет хорошо знакомого свистяще-струящегося звука. Бачок навечно остался пуст…