Черно-белый Чернобыль
Шрифт:
«Ах, мама! Как же ты была права! – правильная песня-то! Да только ничего, Женя, ты уж не переделаешь (надо мной будто насмехался параллельный поток сознания), а если что не нравится, утешься кощунственным «всё, что ни делается, то к лучшему». Не получается? Тогда так тебе и надо!»
Любящая мать по природе стремится уберечь свои чада от беды да от погибели. Никакие доводы не действуют, если детям грозит опасность. Материнский инстинкт порой оказывается сильнее долга и даже морали. Можно ли винить в этом мать? Я бы не посмел.
К телефону подошёл отец. Человек, прошедший Вторую Мировую, и вообще по жизни очень смелый, хоть и с крутым нравом, не терпел отступления перед трудностями. Он прекрасно понимал или, скорее, чувствовал возникшую ситуацию, но хладнокровно произнёс: «Решай сам. Поступай, как считаешь правильным». То же он говорил, когда в 82-м узнал, что я подал в военкомат заявление в Афганистан. Меня, правда, туда не взяли, приняв добрую волю за расстроенную психику, но сейчас это уже не важно.
А в Киеве – тишь и гладь, ни паники тебе, ни тревоги. У каждого своя жизнь, свои проблемы. Внешне всё выглядело буднично и спокойно. О случившемся в общих чертах киевляне уже что-то знали. Хотя бы то, что жителей Припяти вывезли из города…
на три дня (?!). Ну, и ладно. Не навсегда же!
Где
– Нам же сказали, что вывозят на три дня!
– Неправда! Вам сказали БРАТЬ ЕДЫ НА ТРИ ДНЯ, а на сколько вывозят, никто не говорил.
Всё это будет чуть позже, когда народ предъявит вполне нормальные требования, и чиновникам доведётся отвечать на неудобные вопросы. А пока вернёмся в понедельник, 28 апреля.
Ближе к вечеру советское правительство наконец-то разродилось первым обтекаемым сообщением. Звучало оно, как мне показалось, кощунственно по отношению к эвакуированным, не говоря уж об атомщиках и огнеборцах. Они-то отдавали здоровье и жизни в беспощадной борьбе против атомного джинна, выпущенного вследствие чьих-то ошибок… Хотя – стоп: я же обещал не вдаваться в технические детали.
Несколько дней спустя газеты привели хронологию событий, пестревшую нюансами, неуловимыми для непосвящённых. Так, пресса абсолютно точно отразила время взрыва – час двадцать три. Правдиво сообщалось и об эвакуации горожан в течение двух часов. Упускалась только одна «мелочь»: вывозить людей начали через тридцать шесть часов после взрыва! Надо ли уточнять, что всё это время народ подвергался облучению? А то ведь как получалось – вот авария, а через два часа – в городе ни души? Какая «оперативность»! И ладно, если это лукавство исходило из рупоров официальной пропаганды, – «Правда», «Известия» и прочие, – за то их и держали на довольствии. Но когда подобная чушь появилась на полосах уважаемой газеты «Аргументы и факты» – это уже выходило за грань терпения и предел понимания.
Я не считаю себя вправе объяснять, почему эвакуация началась через полтора суток после взрыва. Полагаю, на то были серьёзные причины. И уж тем более, не собираюсь кого-либо винить. Я же не присутствовал в инстанции, принимавшей решение о вывозе людей. Да и на эту тему достаточно сказано в той же книге «Это горькое слово Чернобыль».
Утром 29-го я собирался в облфинуправление. Да и куда мне? Вышестоящая инстанция, всё-таки.
Пока брился в ванной, по радио звучал Джо-Дассеновский «Люксембургский сад». Из песни я понял только «У меня почти всё хорошо… Жизнь продолжается…»
– Н-да, почти всё и почти хорошо, – срезая трёхдневную щетину, произнёс я вслух, хотя в квартире уже никого не было, – и, главное, la vie continue (фр.: жизнь продолжается)
В облфине мне даже обрадовались – наконец-то хоть кто-нибудь объявился из Припятского «департамента»! А то ведь народ вывезли – и с концами. Меня долго расспрашивали – что и как, и, главное, каким образом я умудрился выбраться «оттуда» до всеобщей эвакуации. Я и рассказывал, мол, ничего особенного, добирался пешком и на перекладных. На занятия спешил. Многие сочли, что я родился в рубашке. Шутили даже: «Молодец, что учишь английский! Видишь, как в жизни пригодилось!»
Однако трёп трёпом, а меня ж надо временно пристроить, чем-то занять. Или, по-Жванецкому, «чтобы мы не хулиганили на улицах, нас надо где-то держать».
Поручили обзвонить районные отделы и записать данные о выполнении плана по госдоходам за апрель. Смысла в этой работе я не видел. Уже двадцать девятое, завтра – последний день месяца, и цифры поступят со дня на день. Хотя для оперативных решений такие методы сбора данных, возможно, и подходили. Но эти вопросы – вне моего уровня. А тут ещё молодой сотрудник давай прикалываться:
– Жека, шо ты дурью маешься? Всё равно эту фигню через неделю пришлют.
– Дык… это… поручили ж… – неуклюже оправдываюсь и продолжаю «трясти» райфинотделы. Во всю ругаю паршивую связь и телефоны, с которыми одна беда, хотя без них – беда не меньшая.
– Да ладно! Поручили ему, видите ли, – эта реплика зависла без ответа: я как раз пробился в один из районов.
Задание выполнял с неистовым рвением, что смахивало на невроз из-за приключений трёх последних дней. Хотелось отвлечься от тревожных мыслей. Очень хотелось. Но ведь чем больше от чего-то отмахиваешься, тем прочнее оно врастает в каждый нейрон.
Наконец, я с достоинством, как бы продолжая игру со стрессом, вручил собранный материал временному начальнику. Тот листал какие-то папки. Завидев меня, вскинул брови от удивления, что я так быстро справился. Молча положил мою бумажку на угол стола и сверху, по диагонали, пристроил карандаш (чтобы сквозняком не сдуло). «Спасибо» я не услышал, а только «бу-бу-бу», в чём едва угадывалось «потом гляну».
(Назавтра я обнаружил сводку на том же месте. Карандаш располагался под тем же углом. «Ну… ладно»)
Вскоре начальник вызвал меня и спрашивает:
– Слушай, ты же раньше работал в потребкооперации?
– Да.
– Вот и славно. Сходи-ка, будь добр, в облпотребсоюз и проверь вот эти показатели, – и дал какую-то таблицу.
В областном потребсоюзе я встретился с ещё недавними коллегами. Их немало удивил факт, что прежде они ездили ко мне с проверками, а теперь мы как бы поменялись ролями.
Начальника финансового управления на месте не оказалось. Пришлось идти на ступень выше – к зампреду по финансам, А. А. Запорожцу, очень уважаемому пожилому человеку, Профессионалу с большой буквы. Я вручил ему «предписание», в котором сообщалось, что такому-то (мне, то есть) следует предоставить для проверки такие-то цифры. Решительно вдавив едва начатую сигарету в пепельницу, зампред недоуменно пожал плечами:
– А зачем вам?
– Мне поручили, вот и выполняю, – я уже испытывал неловкость от визита в своё прежнее ведомство, да притом в амплуа проверяющего.
– Неужели они там не соображают, что сейчас не до этого? А вы сами-то! Вы же у нас недавно работали?
– Да.
– Кажется, Чернобыльский райпотребсоюз? Председатель ревизионной комиссии?
– Да. («Надо же, какая память!»)
– Вы же должны понимать, что сейчас творится! Людей эвакуировали, надо налаживать снабжение. А скоро и ваш
Я-то помнил. И прекрасно осознавал идиотизм ситуации: явился некстати, не вовремя и, вообще, не к месту. Но, в конце концов, дело есть дело. В одном из кабинетов меня усадили за стол и давай подносить разные талмуды. На память пришли слова бывшего коллеги-ревизора: «Ты запомни, Женя, ревизор никому не нужен: ни тем, кого он проверяет, ни тем, кто его посылает на проверку, а то ведь нароет чего…». Ну, я вряд ли мог бы чего «нарыть», да и пришёл не за этим. Однако сейчас, когда действительно не до проверок, я почувствовал себя ВООБЩЕ никому не нужным.
И тут меня будто перемкнуло: «Сегодня же вторник! На курсах – учебный фильм!» Возможно, в другое время я бы и не вспомнил. Не выходные ведь, значит, в Киев мне всё равно не попасть, разве что в командировку. Но сегодня-то я здесь, так почему и не сходить?… Может, и ОНА там будет…
Быстренько закончив проверку, отнёс материал в облфин. Спросил, не нужно ли чего ещё, и, получив отрицательный ответ, не пошёл, не побежал, а – полетел! И не столько на фильм, сколько на встречу с «таинственной незнакомкой». В мыслях я продолжал именовать её Мариной. Только бы она пришла!
В этот раз мы тренировали восприятие английской речи на слух с помощью фильма… «Пираты 20-го века». Дубляж оказался на высоте. Прежде я и представить не мог, что Вельяминов, Ерёменко, Нигматулин могут так естественно «говорить» по-английски. Когда же фильм закончился, Наталья Анатольевна (преподаватель) спросила у «Марины»:
– Таня, а правда – Женя чем-то похож на Сергея? (Главного героя.)
«СТОП!!!»
«ТАНЯ???»
Я будто перестал понимать происходящее. Ведь уже и надеяться забыл, что кто-нибудь назовёт её по имени. Получилось как по Зеланду: снизил важность желаемого – и всё сбылось.
«Итак, она звалась Татьяна…»
– Ну, наконец-то! – вырвалось у меня вслух.
– Что, Женя? – спросили несколько голосов.
– А, нет-нет… Sorry, I am talking to myself ( англ.: извините, это я сам с собой ).
– Ну да, приятно поговорить с умным человеком, – под общий смех прокомментировал Славик, отличавшийся способностью обхохмить любую ситуацию. В том не раз мы убеждались, особенно во время занятий.
Постепенно разбрелись каждый по своим делам. А меня охватило сладкое ощущение счастья и внутренней лёгкости. Как после трудного экзамена. Но что это я говорю? С чем сравниваю? Такого счастья у меня никогда не было, потому что… НЕ БЫЛО НИКОГДА! Хотелось петь на всю Жилянскую:I got the world on the string
Sitting on the rainbow
Got the string around my finger
What a world!
What a life!
I’m in love… [3]
Я встретился глазами с Таней… с ТАНЕЙ!!!… и мы без слов поняли, что на Оболонь нам и сегодня – вместе… И не только на Оболонь… И не только сегодня…
Глава 7. Скептики-паникёры. Будни-праздники. Розы-гладиолусы
В среду 30-го я опять в облфинуправление. С утра пораньше. Впрочем, это субъективно, а как для меня, так и девять утра это рань-преранняя. Всегда мечтал, чтобы до одиннадцати рабочий день даже не смел начинаться. Ну, не важно. Девять, так девять.
Пока на кухне допивал кофе, в прихожей на тумбочке заливался новостями «брехунець». И всё об одном: как на местах идёт Перестройка. К тому времени это хорошее, но уж больно заезженное, слово порой вызывало тошноту. Чуть ли не каждый чиновник или рабочий, едва дорвётся до эфира, начинает с того, что «мы поддерживаем перестройку», «одобряем политику партии и правительства» и прочая штампованная дребедень. В потоке «одобрямсов» как бы между делом прозвучало, что работы на ЧАЭС ведутся не то в штатном, не то в ином «правильном» режиме. Типа всё нормально, уровень радиации – в основном в пределах нормы. «В основном»? Ну и на том спасибо! Звучали также сравнения с естественным фоном. И, выходит, ситуация не так уж и плоха?… Хм… Ну так… Если всё в норме или около, то на кой ляд вывезли людей? И, опять же, когда это закончится?
Года три спустя прочёл, что после аварии все нормы радиоактивного загрязнения – воды, воздуха, почвы и т. п. – были увеличены, притом некоторые чуть ли не во сто крат. Из вторых рук знаю, как перед обнародованием приукрашивались сообщения о радиоактивном фоне в Киеве и области. В 86-м году под словами «в пределах нормы» можно было подразумевать всё, на что хватит фантазии. А уж если писали «незначительно превышает…» – это означало «полный привет».
На улице вроде ничего не изменилось. Внешне. У входа в метро бабульки торговали цветами. Пока торговали. Потом уже милиция начнёт их гонять, когда цветы попадут в разряд злостных разносчиков радиации. И всё же, на пути к метро я не мог не заметить двух отличий даже от вчерашнего дня. Первое – выражения лиц окружающих. Не у всех, правда, но появились черты обеспокоенности, напряжённости. А второе – слова «Чернобыль» и «радиация» слышались чаще, чем «доброе утро».
Официальное сообщение об аварии прозвучало обтекаемо и малопонятно. Приходилось вчитываться между строк. Мы давно привыкли, что СМИ нас попросту дурят. Особенно если дело касается чрезвычайных происшествий, катастроф, прочих событий, способных подорвать престиж советского государства в глазах добропорядочных граждан.
Как тут не вспомнить Куренёвскую трагедию 1961 года в Киеве, унесшую около двух тысяч жизней? Информацию о ней замалчивали до конца 80-х. То есть прежде, до эпохи Гласности, катастрофы «не было». [4] Власть имущих беспокоило не само ЧП, а то, что о нём узнают все. И ничего, если там, «за бугром», что можно списать на буржуйскую пропаганду. Главное – своих держать в неведении, чтобы у них не возникали вопросы и сомнения.
И потом, как я уже говорил, для эвакуации припятчан власти мобилизовали 1100 автобусов. В каждом по 2 водителя, у которых семьи, соседи, друзья, то есть достаточно кому рассказать об увиденном. А далее – по цепочке, из уст в уста: «На атомной что-то случилось. Столько автобусов нагнали! Весь город вывезли!» – примерно так.
Реалии, пусть и пока неочевидные, никак не хотели совпадать с прилизанными официальными сводками. Вопросов меньше не становилось, равно как и оснований для любых выводов.
Влившись в пассажиропоток, я обнаружил, что в народе уже появились «знатоки» атома, охотно делившиеся фрагментами не-понятно-откуда-взятых сведений.
Те, кто относил себя к «незнатокам», составляли две большие группы: скептики и паникёры. Первые уверяли, что вся эта «петрушка» не протянет недели-двух и беспокоиться не о чем. А уж киевлянам – тем более. Вторые – паникёры – предрекали чуть ли не конец света.
Между скептиками и паникёрами локоть в локоть протискивалась узенькая прослойка «реалистов». В какую категорию включить себя, сам не знаю. Да и как ты людей ни классифицируй, темы аварии, радиации, вывоза населения и даже… Хиросимы и Нагасаки (!) неотвратимо заполняли разговорное пространство.