Черневог

Черри Кэролайн Дженис

Разумеется, Черневог старался использовать его, чтобы отыскать Сашу, как раз это самое он только что и сделал. Черневог постоянно врал ему, и Петр только молил Бога, что он не причинил Саше большей беды, чем та, в которой он уже оказался.

— Едва ли это возможно, — заметил Черневог. — Но беда исходит не от меня. Она исходит даже не от твоей жены, если это хоть как-то успокоит и облегчит тебя.

Петр почувствовал значительное облегчение и покой от того, что он только что услышал. Он ненавидел Черневога за то, что тот сказал ему это, он думал только о

том, как снести ему голову, если для этого он мог бы двинуть хотя бы пальцем.

Черневог же сказал:

— Сова не умела сожалеть о чем-либо. Она никогда не понимала моего нежного отношения к ней, а любила только мышей.

Это странное ощущение пришло к нему совершенно неожиданно, пока он читал. Он даже не почувствовал никакого предупреждения и не проявил настороженности. Просто он вдруг ощутил присутствие Петра… Саша, не моргнув глазом, тут же подумал о том, что без помощи волшебства Петр никогда бы не смог привлечь его внимания, а волшебство никак не могло участвовать здесь без посторонней помощи.

Это означало, если он мог хоть как-то предвидеть события, что это Черневог интересуется им.

Он оперся локтями на книгу, раздумывая над тем, что он успел раскрыть Черневогу слишком много всего, что прочитал, и особенно ту часть, где говорилось о ребенке. Он подумал об этой новости так, будто рассуждал с Петром, и не задумывался над тем, что все могло быть иначе. Оказалось, что все это время он беседовал с Черневогом, и теперь спрашивал самого себя, что же все-таки он сделал и на какие соглашения мог теперь пойти.

«Если ты хочешь заключить сделку», — сказал ему Черневог, — «то прежде всего пытайся не принимать то, что может предложить водяной: он большой мастер лишь подсылать оборотней, но есть вещи более серьезные и недоступные для него».

«Они не будут попусту тратить время», — продолжал Черневог, — «а просто проглотят его, чтобы добраться до тебя. И если ты собираешься прибегнуть к волшебству, мой молодой друг, то отбрось всякую скромность и имей дело только с реальной силой… например, со мной».

После этого Черневог добавил слишком самодовольно и слишком лукаво, так, что можно было бы увидеть его улыбку: «В конце концов, если ты думаешь, что я сукин сын, то что же ты скажешь о моих соперниках?"

«Присоединяйся ко мне, или присоединяйся к тем, кто против меня, только помни, что у нас с тобой есть по крайней мере один общий интерес. Разве ты не хочешь, чтобы Петр освободился от меня? Я непременно хотел бы обсудить с тобой и это».

И он ответил ему, возможно достаточно глупо: «Помоги мне, но только на расстоянии. Я еще не готов, чтобы вступать в соглашение с кем бы то ни было. Береги Петра, слышишь? И не позволяй ему отправиться следом за мной».

Он говорил так, зная без всяких сомнений, что Петр при первой же возможности бросился бы к Ивешке. Он и сам точно так же переживал за нее и беспокоился о ней…

«Не связывайся с Гвиуром», — продолжал Черневог. «Он на самом деле не мой хозяин. Он, скорее всего, работает сам на себя. Я имел с ним дело лишь один раз, и вполне естественно,

что у него был при этом свой интерес, но как далеко этот его интерес распространяется и может ли он включать кого-то еще… Прими от меня урок, юный друг: никогда не проси помощи у прислуги».

Вдруг Саша почувствовал, как что-то прикоснулось к его плечу. Он повернулся и с бьющимся сердцем вгляделся в темноту. Он очень испугался, решив, что это мог быть призрак Ууламетса, подслушивающий в темноте его мысли.

Господи, ведь старик ненавидел Черневога. И более того, он ненавидел и Петра, с которым постоянно враждовал.

Холод пронзил его словно зимняя метель, а память словно разлетелась на отдельные части, которые закружились перед ним как мозаика, вызывая то воспоминания о доме, то о молниях, то он вдруг видел перед собой водяного, то кучу грязных костей и лужу, покрытую сорной травой, сквозь которую проступала лишь тьма, бесконечно глубокая тьма, где лишь безумными голосами звучало эхо. Он почувствовал, как его колени стукнулись о палубу, а стены кладовки ускользают из-под его рук. Он ощущал себя на лодке, плавающей то взад то вперед поперек реки, а вокруг было множество странствующих людей, среди которых он норовил затеряться и сбежать от того, что преследовало его на реке…

Было слишком много обрывочных воспоминаний, которые теснили друг друга, пронзительно взывая к его вниманию. Но он хотел лишь найти себя, только себя, и поэтому сел, подобрав под себя ноги и зажав руками уши, ухватился за то, что все еще было Сашей Мисаровым, едва-едва осознающим, откуда и куда он попал, а самое главное, почему.

Через некоторое время, когда напряжение обрушившегося на него потока раздробленных воспоминаний спало, он подумал, что… Черневог был прав, когда говорил, что сделка должна заключаться лишь с тем, кто владеет настоящей силой, имея в виду себя.

Но он хотел выйти из этого состояния. Он хотел, чтобы призрак, посетивший его, разложил все куски его воспоминаний в нужном порядке, так, как он запомнил их: дом Маленки, Драга, дом у реки…

Но завывающий вихрь, круживший возле него, мгновенно нарушал этот порядок, с яростью разбрасывая все кусочки в разные стороны, вызывая у него лишь новые приступы страха… И он закричал, прямо в этот нестихавший ветер:

— Учитель Ууламетс, у меня и на самом деле нет выхода: вы не хотите помочь мне, и черт возьми, что же я должен делать?

Он почувствовал, как если бы вдруг Ууламетс схватил его и сильно ударил в лицо, а затем повторял и повторял свои удары. Саша почувствовал холод и подступавшую с каждым ударом слабость.

Это было воровство: Саша знал, что делал Ууламетс. Он делал тот же самый грабеж, которым Саша занимался в лесу, вытягивая силы у деревьев, тот же, которым занималась русалка, вытягивая жизнь из своих жертв. Он пожелал, чтобы это прекратилось, но почувствовал лишь, как холод проникает все глубже и глубже, пока его челюсти не сомкнулись, зубы начали стучать, а пламя светильника отбрасывало на палубу дико мечущиеся под завывавшим ветром тени.