Черная шкатулка
Шрифт:
я для вас уже достал.
— Не могу, — хрипит третий, — у самого ни гроша,
где я на это возьму?
— Сестра! — кричит четвертый. — Не может быть,
сестричка! Сегодня в полпятого утра? Нет!..
— Конечно. — степенно толкует пятый, — Рамбоусек добудет.
— Подожди, Ян, не давай отбой! Почему ты вдруг заговорил на «вы»? Ян!..
А тем временем седьмой ждет за стеклянной дверью:
«Позвонить, что ль, в пивную „У чаши“? Может, сегодня
у Швейка опять картофельные оладьи…»
блюз
Кто ты такой, что так со мною споришь?
Кто ты такой, что так кричишь опять?
Что ты твердишь: квартплата, плата, пени…
А где же мне на ту квартплату взять?
Ты мне грозишь: в суде с тобой сойдемся!
Мне наплевать на все, я не пойду к суду.
Хотела бы я знать, как можно осудить
за цепь собачью, за собачью конуру?
Ты все твердишь: квартплата, плата, пени…
А может, спросишь: «Сколько же вам лет?»
Спроси еще: «Сегодня ели, пани?»
Спроси: «Еще вам светит этот свет?»
Давай присядем вместе на ступени,
да спрячь бумагу, она ведь стерпит все.
Спроси: «Где сыновья, где муж ваш, пани?
Вы все им отдали или должны еще?»
Спроси: «Как это все случилось?»
А ну-ка, удивись: «А это, пани, вы?»
По этим вот ступеням все скатилось,
ты видишь, как они уходят вниз?
Ну что стоишь, как кавалер смущенный,
идем в подвал, в котором нету дна.
Идем со мною, человек казенный,
мой джентльмен, проводишь даму, да?
женатый
Я ей прямо так и сказал, ваше преподобие:
«Об этом, Верок, не может быть и речи,
он же женатый человек!»
А она все плакала, как окно в ноябре,
и только говорила:
«Я знаю, дедушка,
но что же мне делать?»
Я ей сказал: «Верочка, родная,
в жизни все проходит, остывает,
и потом с трудом вспоминаешь,
как выглядел тот, кто был тебе дорог,
и сам удивляешься,
что целых три месяца подряд
ходил по пять километров
на почту — туда и обратно,
так и не получив ни одного письма».
А Вера мне сказала: «Дедушка,
я с собой что-нибудь сделаю».
Вечером я заглянул к ней в спаленку,
она спала и так дышала,
так прерывисто, ваше преподобие,
как маленькая. Как слабый бегун,
которому не добежать до финиша.
Ведь такие слабые бегуны
ничего не могут выиграть.
Или могут, ваше преподобие,
что вы так улыбаетесь?
мужчины
—
— Кто тебе сказал? — спросил мальчик. — Что за чепуха!
Зачем разглядывать женщинам ноги?
— Я об этом знаю давно, — ответила девчонка. — Сперва
мужчины смотрят на ноги, а потом уже только заглядывают в лицо.
— Я бы должен был об этом знать, — прошептал мальчик. —
Я же мужчина.
— Ты? — печально улыбнулась одноногая. — Ты еще мальчик.
блюз о кофейной гуще
Я дам себе отдых, сегодня должно получиться,
буду сама с собою, уходите все прочь,
как хорошо — в двери никто не стучится,
и черная женщина может иметь свою ночь.
Вот придет вечер, сварю себе кофе,
свой густой кофе, черный как я,
брошу четыре кусочка сахару,
табак и кофе, это — любовь моя.
В старой чашке густой осадок,
вот потеха, он правду расскажет мне.
Черной жизни моей остаток
черной гущей лежит на дне.
пара
Это ужасно, — когда трогается поезд.
это ужасно, — когда поезд отходит от перрона,
и Вчера превращается в облако пара
со всем великолепием игры в словечки,
долгого ожидания на углу, скатерти в пятнах,
переплетающихся пальцев,
воды, пепла, яиц вкрутую, самолюбия,
сдавленного спазмами горла,
и, о боже, с внезапно и нежно запрокинутой головой,
с пенящимся, черным и горьким кофе любви,
заваренным на скорую руку и выпитым залпом.
Это самое ужасное,
когда вчера превращается в пар
и сегодня и завтра…
Можно пойти и купить свежую газету
и пару пачек сигарет,
сто грамм салата, оливье
и полбатона, — это да,
сегодня еще да,
а что же завтра?
Кто раздвинет утром занавески?
Кто скажет: «Ну и льет… как из ведра!
Это ты? Это твоя голова на моей подушке?»