Черная Пасть

Карпов Павел

– Конечно, можно теперь на меня всех зверей натравлять!
– вконец разобидевшись, буркнула Нина. Потешный Фомка, которого она ласкала и нежила, вывел ее из равновесия, и она решила показать свою полную независимость от конторских писак, проявить самостоятельность.
– Мамраз, останавливай печь! Здесь не Майданек, чтобы жарить людей! Никакого ремонта в горячем виде не дозволено.

Терпеливо и внимательно выслушав хозяйку печи, Сергей Брагин сказал в расчете, что никто не поймет:

– Жимолость...

Нина поняла потаенный смысл сказанного, упоминания вьюнка с волчьей ягодой.

– Еще что скажешь, Сережа? Говори. Мне все равно!
– Нина прижала к груди котенка и отвернулась.

–

Рисковать никем не придется, - пытался смягчить положение Сергей.
– Я сам полезу. Подсобишь, Мамраз?

– Из подсобников я вырос, Сергей Денисович!
– обиделся Мамраз.
– Только вместе с вами. И валенки, и кожух найдем. Даже малахай достану, лисий!

Охотников изжариться было немного, но помощники

Сергею Брагину нашлись. Чтобы не прерывать начатого цикла, печь решили не останавливать. Это имело значение не только для выявления наилучшего теплового режима, испытания надежности всего оборудования, которое от частых остановок деформировалось. Эти утечки могли создать различные лазейки в оценке перспективности всей установки. Для Сергея Брагина это было особенно важно: он хотел еще раз лично во всем убедиться, добиваясь объективной оценки рабочих возможностей печи, искренне желая ей "попутного ветра", если она сможет оправдать надежды.

На площадке становилось трудно дышать, и все помалу пятились, отходили к парапету от жаркого очага, перед которым возникали дрожащие воздушные шары с обжигающими взрывными волнами. Почти прекратили подачу тепла, но его скопилось столько, что потребовалось бы не менее суток для остывания выпарных и сушильных конструкций. Люди затевали опасное дело, а вокруг витала и тихо опускалась на землю успокоительная блажь летнего вечера с липучими синими пушинками сна... С высоты печного балкона было хорошо видно, как постепенно тонули в синей вате окрестные увалы, песчаные перекаты барханов и приморские каменные гребешки, бывшие когда-то донными уторами Каспия. Темный океан вокруг печной громады сужался неотвратимо, но вдруг навстречу ночи хлынули прибоем электрические огни, и тьма неохотно отступила, скапливаясь и густея за барханной запрудой.

От бойкого света стало веселее и глазам, и сердцу, хотя опасность от людей не уходила. С каждой минутой работа по очистке выпарного аппарата усложнялась. Сергей, не дожидаясь согласия Нины Алексеевны, с азартом и упрямством взялся за ремонт решетки. Из кочегарки принесли ватники, кожух с огромным ивернем на спине и оторванным рукавом, две пары расшлепанных, мокрых от мазута и тузлука валенок. На случай нехватки, в придачу к этой амуниции приволокли старые ватные халаты и бешмет. Не весть откуда сторожиха, та, что сподобила пострадавшего Гошу притаенной водочкой, принесла Сергею маску от противогаза довоенной выделки, из красной резины с пеликаньим носом...

Роясь в принесенном барахле, Сергей Брагин не заметил, как на площадку поднялись ребята с насосной станции. Догадливый и решительный Феликс Лимонов подошел к

Сергею, спросил из осторожности одними глазами: "что делать?"

– Починкой решета займемся, не останавливая печи,- ответил Сергей.
– Мои условия: кто хочет!.. Без понукания и тем более - без одолжения, - Сергей помолчал, глядя на шепчущихся ребят.
– Мамраз, полушубок положен тебе или мне?..

– Надевайте, только боюсь, что утонете в этом волшебном кожухе!..

Часто Мамразу становилось самому неловко от неуместных упоминаний о их разнице в росте, но таков характер: спохватывался он, когда было уже поздно.

– С ветряком мне, конечно, не сравняться, - обычно также резко отвечал Сергей и сожалел об этом тоже всегда с запозданием.
– Бери мой ватник, да за головой смотри, шалаш не покрытый, когда в пекло полезешь.

– Давайте, я вам рукава у шубняка засучу. О, ссадинка на пальце... Завязать надо. Нина Алексеевна,

помогите!

– Зачем зовешь? Сам завязывай или отойди!
– огрызнулся Сергей.

Полушубок, действительно, доходил чуть ли не до пяток, а рукава пришлось на три оборота засучивать, и все же вид у Сергея был бравый; скрытую бедовую силу в глазах не могли спрятать бугристые надбровья с густым, кустистым забралом. Поджатые губы небольшого, упрямого рта выражали злость. Сергей уже успел сосредоточиться для решительного порыва, как это делает опытный спортсмен перед взятием заветного рубежа; только опытный глаз может заметить короткую, почти неуловимую паузу и мимолетную, умышленную расслабленность мышц при нечеловеческом, предельном средоточии воли, а потом - рывок... такой взрыв силы и воли, в который вкладывается без остатка все! Такие неимоверные рывки сопутствуют в спорте и во всей жизни наивысшим достижениям: они обнаруживают в человеке высоту его возможностей, его силу и крепость, степень природной одаренности. Сергей по натуре своей, по всему складу характера и развития был воителем и спортсменом. Он бережно растил в себе это начало, и в других прежде всего уважал разумную порывистость, страсть и честную отчетливость во всем.

Сейчас Сергеем руководило не столько разумение, сколько воспитанные в спорте чутье и сноровка, волевое желание быть выше обстоятельств и угрозы опасности.

Он знал одно - иначе поступить не может! Этого требовало общее дело. И народ за добро скажет спасибо, чтобы ни случилось... Сергей не боялся громкости и традиционности слова "общее", которое давно у него слилось с понятием своего, сокровенного и личного. Самовлюбленный, болезненно эгоистичный Игорь Завидный и Нина нередко подтрунивали над "божьей простотой" и "пионерской прямолинейностью" Сергея. Говорили о нем такое и в институте и сейчас. Особенно потешался Завидный. Больно кололи Сергея эти ядовитые, прокаленные шпильки. Друзьям все время казалось или по крайней мере они делали вид, что их серьезно тревожит одержимость Сергея, его увлечение "начальной политграмотой". Игорь Завидный не раз высказывался в том смысле, что... подозревает его в заученной, показной положительности, чрезмерной позитивности, хотя Сергею частенько перепадало и за необдуманные выходки и рискованные ребристые слова Спорить с щепетильным Игорем и упрямой Ниной было, пожалуй, бесполезно. Когда у друзей была явная неустойка в споре, то Нина чаще всего пускала в ход свой аргумент повышения "культуры вкуса", а Завидный глаголил об утонченно развитой, жадной до минутных услад, современной личности с "заграничным диапазоном и новациями века". Иногда Нина выражала все это горячей, прочувствованной скороговоркой, а порой улыбчивым, сожалеющим взглядом, в котором была скука и ожидание чего-то потрясающего, важного не для всех, а ей одной. Сергею под таким взглядом всегда было неловко, и ему хотелось любой выходкой, даже самой глупой, смутить ее, вывести из состояния наивной пренебрежительности... Нет, на Нину Сергей не сетовал. Она не хотела его обидеть, но Завидный все больше настораживал.

... Обрядившись сейчас в овчинный, с кислым козлиным запахом полушубок, Сергей вдруг почувствовал на себе этот до боли знакомый, мутящий взгляд Нининых глаз. И хотя она отошла в сторонку, ее взгляд держал Сергея в своем цепком пучке, испытывал, томил... Он давил и стеснял Сергея, был для него такой же тяжестью, как само испытание - лезть в горячую печь, В кожухе не по росту Сергей был похож на водовоза или песенного ямщика, и эта театрализация заставляла его краснеть и потеть больше, чем ударявший в лицо печной пыл. Помог Сергею Феликс Лимонов. Как истинный боец идеологического фронта, он даже в этом аварийном переодевании, в довольно нелепом, костюмированном моменте нашел героическое начало. С большой искренностью, услышанной и понятой всеми, он сказал: