Через мой труп
Шрифт:
Я начинаю смеяться — и чувствую, что не в состоянии остановиться. Смех становится все громче и громче. Я вынужден выйти из ванной, чтобы дать простор своему веселью. Неистовый приступ хохота сотрясает воздух, поднимая целые облачка пылинок, отдается гулким эхом во всем доме. От смеха у меня перехватывает дыхание, я начинаю понемногу приходить в себя, и тут мой взгляд случайно снова падает на порезанный палец, и все снова начинается с самого начала.
Наконец, продолжая ухмыляться, я, чтобы унять необузданную веселость, возвращаюсь к обеденному столу. Вид разложенных на нем предметов оказывает ожидаемое воздействие, и смех моментально стихает. Я вытираю слезы, выступившие в углах глаз, и сморкаюсь в бумажное полотенце. В горле
Мой взгляд не в силах оторваться от лежащих на столе вещей. Я собирал их по всему дому, брал из кухни, ванной, отыскивал во дворе в сарае, который взломал с помощью кочерги, взятой из набора, стоящего у печки. Самые обыкновенные предметы утвари и инструменты, которые можно найти в большинстве дачных домиков. Да уж, это я умею. В том и состоит моя сила: превращать обыденные вещи в орудия убийства, при одном только взгляде на которые стихает любой смех.
Снаружи сгущаются сумерки. Дни в декабре стали короче. Внезапно мне приходит в голову, что скоро Рождество. Я не пользовался телевизором с первого дня своего пребывания здесь, но теперь включаю его и констатирую, что весь мир находится в предпраздничном настроении. Продаются новые детские рождественские календари, [59] рекламные блоки изобилуют заманчивыми предложениями выгодно купить разную пластиковую ерунду, которая только и ждет того, чтобы пробраться в ваш дом и остаться на полке в детской собирать пыль. Калейдоскоп кадров на плоском экране раздражает меня, и я выключаю телевизор.
59
Рождественский календарь — небольшая коробка, оформленная в виде календаря с окошками, которые дети открывают в течение всего декабря до наступления Рождества, доставая небольшие подарки.
За то короткое время, пока он был включен, дневной свет за окном совсем угас. Досадуя, что пропустил этот момент, я зажигаю свет в доме. Лампа над крыльцом загорается последней — будто сигнализирует о моей готовности. Затем я подбрасываю поленья в печь. Рядом с ней — целый штабель дров, принесенных из сарая. Их должно хватить.
Все должно случиться совсем скоро.
Я прислушиваюсь, однако не слышу ничего, кроме потрескивания сухих деревяшек в печке да завывания ветра меж стволов деревьев снаружи.
Когда раздается стук, я вздрагиваю всем телом. Стучат громко и настойчиво в стеклянное окошечко входной двери. Мое сердце начинает биться чаще. По мере того как я поднимаюсь и иду в прихожую, кажется, что я слышу, как кровь в бешеном ритме несется по моим сосудам. Я берусь за холодную металлическую ручку, нажимаю на нее и распахиваю дверь. Огибая стоящую за ней фигуру, внутрь врывается холодный воздух.
На тебе длинный плащ. В одной руке ты держишь белый пластиковый пакет с теми принадлежностями, которые мне не удалось найти, а также моей рукописью. Другая рука — в кармане. Быть может, в ней у тебя пистолет, однако ты вовсе не хочешь его демонстрировать. Та рука, которую я вижу, затянута в черную кожаную перчатку.
На этот раз на тебе нет темных очков. Больше нет смысла переодеваться и играть в загадки. Все маски сняты. Остались лишь писатель и читатель, готовые к тому, чтобы разыграть последний акт.
Твой взгляд падает на мою руку и большой палец с полоской пластыря. На губах появляется улыбка — ты вполне мог бы сказать что-то вроде: «Пробуешь начать без меня?», однако я твердо решил, что никакого диалога между нами не будет.
О чем тут еще говорить?
Я пячусь назад, чтобы дать тебе возможность войти, что ты и делаешь, после чего запираешь за собой дверь. Затем мы проходим в дом, твои глаза обшаривают гостиную. Опережая тебя на четыре-пять шагов, я подхожу к обеденному столу. Ноги мои слегка подрагивают. Пытаясь это скрыть, я сажусь на
Я нахожу конец, отрываю от рулона длинную полосу и приматываю лодыжку к ножке стула. Затем проделываю ту же процедуру с другой лодыжкой. Ты тем временем стоишь чуть поодаль и внимательно следишь за моими действиями. С трудом, но мне все же удается накрепко приклеить скотчем правое предплечье к подлокотнику стула. После этого я кладу рулон липкой ленты на стол. Ты удовлетворенно киваешь, чувствуя себя теперь в достаточной безопасности, чтобы пройтись по дому и осмотреть остальные помещения. Не найдя ничего подозрительного, ты снова возвращаешься в гостиную.
Ты извлекаешь из пакета бутылку виски. Это «Спринг Банк» двадцатиоднолетней выдержки, разлитое прямо из бочки, которое практически невозможно достать.
Свободной рукой я пододвигаю к тебе два стакана, которые заранее выставил на стол. Щедро плеснув в мой стакан, ты наливаешь себе более скромную порцию и усаживаешься на стул напротив меня. Мы берем свои стаканы и, прежде чем выпить, поднимаем их на уровень глаз и любуемся золотистой жидкостью. Я чувствую, что мои вкусовые рецепторы на этот раз не противятся виски. Зажмурившись, я делаю небольшой глоток. Вкус у виски легкий и мягкий, а послевкусие длится несколько минут.
Когда я вновь открываю глаза, наши взгляды встречаются. Ты одобрительно киваешь и отхлебываешь еще капельку. Я следую твоему примеру. Вскоре наши стаканы пустеют.
Ты резко поднимаешься, хватаешь меня за свободную руку и прижимаешь запястье к подлокотнику. Придерживая его коленом, ты приматываешь скотчем мое предплечье к стулу. Затем, подергав все прочие путы, ты проверяешь мою работу и, по-видимому, остаешься доволен результатами проверки.
Теперь, когда я надежно зафиксирован, ты, похоже, чувствуешь себя гораздо спокойнее, позволяешь себе снять плащ и вешаешь его на один из прочих стоящих у стола стульев. Вынув из пакета рукопись, ты пристраиваешь ее на стуле чуть поодаль и раскрываешь на одной из последних страниц. Кажется, это страница триста восемьдесят три. Потом подходишь к столу и осматриваешь инструменты. Я разложил их в том порядке, в котором они будут использоваться. Первыми идут ножницы. Ты берешь их и начинаешь разрезать мой правый рукав. Он пропитан потом, и ножницы с трудом режут мокрую ткань. Тем не менее через несколько минут тебе все же удается обнажить мне всю руку по плечо.
От времени татуировка выглядит слегка расплывшейся — как чернильный отпечаток на плохой бумаге, — однако номер ISBN все еще вполне можно прочесть.
Ты отбрасываешь ножницы и находишь на обеденном столе скальпель. Поставив колено мне на предплечье и придерживая свободной рукой плечо, ты рассекаешь лезвием кожу и погружаешь скальпель в мою плоть прямо над татуировкой.
Боль пронзает все мое тело, как удар электричества. Я стискиваю зубы, изо всех сил сжимаю кулаки, и постепенно мне становится немного легче. Не вынимая скальпель, ты делаешь шаг назад и, чуть склонив голову набок, любуешься тем, как он под прямым углом торчит у меня из плеча. Удивительно, но из раны почти не течет кровь. Правда, и разрез не так уж широк, всего каких-то полсантиметра — пока еще.
Ты возвращаешься ко мне, опять ставишь колено мне на запястье и берешься за скальпель. Медленным, плавным движением ты продлеваешь горизонтальный разрез так, что он как будто опоясывает руку, проходя прямо над татуировкой. Это больно, чертовски больно, однако теперь я уже знаю, чего следует ожидать, и терплю боль молча, без крика.
Когда разрез окончен, я бросаю взгляд на свою руку. Из раны обильно течет кровь, покрывая татуировку и всю руку до локтя. Взяв со стола тряпку, ты вытираешь мою руку, которую, впрочем, сразу же опять заливает кровью.