Череп грифона
Шрифт:
— Да, так и есть.
— Тебе нужен самый лучший бальзам, из Энгеди? — спросил Химилкон.
И Соклей, и Менедем кивнули.
— Напрямую вы его не получите, — ответил Химилкон. — Да, вы не достанете его в Финикии. Энгеди лежит далеко от побережья, в двенадцати или пятнадцати парсангах от моря… Или, как сказали бы вы… дайте прикинуть… о, где-то в трехстах стадиях.
— Но разве эти земли — не Финикия? — удивился Менедем.
— Нет, нет, нет, — покачал головой Химилкон. — Все финикийские города лежат на побережье. А там, в глубине материка, —
Менедем бросил на Соклея быстрый взгляд, недоумевая, как какой-либо народ, за исключением эллинов, может быть избранным. Соклей был с ним согласен, но не хотел говорить такое перед Химилконом. Вместо этого он сказал:
— Я мало знаю об иудеях, почтеннейший. Расскажи мне о них еще что-нибудь.
— Это глупые люди. Упрямые люди. От них можно ожидать примерно того же, что и от невежественных горцев из захолустья.
Химилкон презрительно фыркнул, налил себе еще вина и потряс головой.
— А еще они немного сумасшедшие — даже не немного, — когда дело касается их религии. Вам обязательно нужно это знать, если вы решитесь отправиться в земли иудеев.
— В каком смысле сумасшедшие? — уточнил Соклей. — Если я отправлюсь в их страну, они захотят, чтобы я выполнял их религиозные обряды?
— Нет, нет, нет, — снова ответил финикиец и засмеялся. — Однако они могут не пожелать вообще иметь с тобой дело из-за того, что ты не выполняешь их религиозные обряды. Видишь ли, они боятся ритуально оскверниться, если будут общаться с иноверцем. Иудеи очень вспыльчивы, когда дело касается такого рода вещей.
— Похоже, они не лучше египтян, — заметил Менедем.
— Куда хуже, — ответил Химилкон. — Они поклоняются своему богу и утверждают, что все остальные боги — ненастоящие.
— Что? Зевс — ненастоящий? — Менедем разразился хохотом. — О мой дорогой, это, наверное, шутка!
— Не для иудеев, — ответил Химилкон. — Для них это вовсе не шутка!
— В подобной логике есть несомненный изъян, — заметил Соклей. — Если их бог — единственный настоящий бог, тогда почему ему поклоняются всего лишь в одном маленьком племени, о котором никто не слышал, и больше нигде во всем огромном мире?
Химилкон снова пожал плечами.
— Что ж, мой дорогой, если тебе все-таки удалось найти общий язык с теми странными людьми, полагаю, ты не задавал им такого вопроса, — сказал финикийцу Менедем. — В противном случае ты недолго бы имел с ними дело. Если иудеи похожи на египтян, они должны быть чрезвычайно обидчивы, когда речь идет об их религии, и им наверняка совершенно плевать на логику.
Хоть Соклею и не нравился такой оборот дела, рассуждения его двоюродного брата имели смысл.
— Мы обязательно запомним, — пообещал Соклей и снова повернулся к Химилкону. — Что еще ты можешь рассказать мне об иудеях?
— Они люди честные… Этого у них не отнять, — ответил финикиец. — Может, их бог и кажется всем остальным глупым, но они относятся к нему очень серьезно.
— А каков из себя иудейский бог? — заинтересовался Соклей. —
— Нет, мой повелитель, ничего подобного. — Химилкон снова потряс головой. — Поверишь ли, но их бог вообще ни на что не похож. Он просто существует… Полагаю, иудеи подразумевают, что он существует повсюду одновременно. — Финикиец рассмеялся над нелепостью такой идеи.
Рассмеялся и Менедем, чьи представления о религии всегда были консервативны. Но Соклей задумчиво поджал губы. Со времен Сократа философам не нравились боги, описанные в «Илиаде»: похотливые, вздорные, часто глупые или трусливые — предводители шайки разбойников и даже хуже. Осторожно, шаг за шагом, мыслящие люди нащупывали путь к чему-то, что очень походило на бога, который уже имелся у иудеев. Может, в конце концов, иудеи были не так уж глупы.
«Как бы мне это выяснить?» — подумал Соклей и спросил Химилкона:
— Кто-нибудь из них говорит по-эллински?
— Некоторые, может, и говорят. — Но, судя по выражению лица Химилкона, он в этом сомневался. — Только лучше бы тебе подучить арамейский. Я мог бы сам тебя учить, если хочешь. И не взял бы за это много.
Теперь Соклей явно засомневался. Его любознательность никогда не простиралась так далеко, чтобы ему хотелось учить иностранные языки.
— Не знаю… посмотрим, — ответил он.
— Да, с вами, с эллинами, всегда так, — заметил Химилкон. — Вы хотите, чтобы остальные говорили на вашем языке, но сами не любите учить чужие. Это все прекрасно в Элладе, мой друг, но помимо Эллады существуют и другие страны. Конечно, есть и еще вариант: вы можете нанять в одном из финикийских городов говорящего по-эллински переводчика, но это обойдется куда дороже, чем научиться самому.
Финикиец привел неплохой аргумент: это заставит Соклея задуматься о том, чтобы самому овладеть арамейским. Посмотрим, — повторил он уже другим тоном. Химилкон снова поклонился. — Знай, что я к твоим услугам, мой повелитель.
Когда они вышли из дома финикийца, Менедем спросил:
— Ты и вправду хочешь научиться этому «вар-вар-варвар»?
Соклей покачал головой.
— Не имею ни малейшего желания. Но не хочу и полагаться на переводчика. — Он вздохнул. — Там видно будет.
Менедем чувствовал себя в андроне как в ловушке. В кои-то веки это не было связано с Бавкидой: она оставалась наверху, в женских комнатах. Но друг Филодема Ксанф был до того скучен, что, подобно горгоне Медузе, умел доводить людей до полного окаменения.
— Мой внук начинает учить алфавит, — рассказывал он сегодня. — Смышленый малыш — похож на мать моей жены. Мой тесть любит бобы больше всех прочих известных мне людей, кроме, может быть, моего двоюродного прадедушки. «Дай мне бобовую похлебку — и я буду счастлив», — бывало, говаривал мой двоюродный прадедушка. Он дожил почти до восьмидесяти, хотя под конец совсем согнулся и ослеп.