Чемодан с миллионом
Шрифт:
– Это не бизнес! – слишком резко бросил Беркут. – То, что ты предлагаешь, является преступлением против человечества. Если бы от меня хоть что-то зависело, то, не задумываясь, за распространение наркотиков отменил бы мораторий на смертную казнь.
– Очень жаль, если мы не придем к обоюдному соглашению.
– Мне тоже жаль. Но я не могу поступиться своими принципами. Если у тебя появятся другие предложения, с удовольствием их рассмотрю.
Его голос чуть потеплел, но все равно по-прежнему оставался твердым и непоколебимым.
– С твоей помощью или без тебя все равно добьюсь желаемого результата, – заверил
– Не могу пожелать удачи.
– Это твое окончательное решение?
– Да.
– Не торопись делать поспешные выводы, – резонно подметил я. – Скрипач характеризовал тебя как делового человека…
– Скрипач никогда не был мне другом и никогда им не будет! Называя мое имя, он просто хотел меня подставить. У нас с ним старые счеты. Его гложет зависть, что я кое-чего добился в этой жизни, а он так и остался на задворках.
Беркут облокотился о стол, посмотрел на меня с леденящей душу улыбкой, затем сказал:
– Скрипач – очень мстительный человек. Ты сломал ему челюсть. Тем более в присутствии его людей. Он этого тебе никогда не простит. Он будет тебя постоянно выслеживать и в самый неподходящий момент нанесет сокрушительный удар. А если он и его люди узнают, что у тебя имеется валюта, да еще в таком количестве, то можешь не сомневаться, что к тебе в квартиру нагрянут незваные гости. Они перевернут все вверх дном и не успокоятся, пока не найдут деньги.
– Не боюсь и никогда не боялся таких типов, как он, – не позволив Беркуту договорить, высокопарно заявил я.
– Напрасно, – заметил хозяин «Золотой нивы». – Нельзя недооценивать своих возможных врагов.
Прежде чем выйти из кабинета, я вновь обратился к Беркуту:
– Хотел тебе помочь стать состоятельным человеком. Теперь обижайся сам на себя. Ты упустил свой шанс.
– Прекрати! – огрызнулся он, несмотря на все усилия оставаться спокойным. – Меня вполне устраивает мой заработок. Деньги здесь абсолютно ни при чем. Мне противно, понимаешь? Противно заниматься распространением наркотиков, тем более в моем родном городе.
– Сожалею о том, что больше тебя не увижу. Но если передумаешь, еще есть возможность принять мое предложение! – сказал я, демонстративно положив ему на стол свою визитную карточку.
– Вероятно, встретимся завтра на похоронах Шуваловой Оксаны Вениаминовны, но с вопросом о распространении героина или какой-либо подобной дряни даже близко не подходи. Насчет предложения… У тебя тоже есть возможность передумать, – буркнул он, окинув меня уничижительным взглядом. – Место вышибалы пока свободно.
В его голосе прозвучали еле уловимые нотки того, что с подобным вопросом к нему действительно лучше не обращаться. Я почувствовал себя так, словно земля разверзлась у меня под ногами. Преодолевая вспышку гнева от собственной глупости и безысходности, я поспешно вышел на улицу.
«Нет бы сразу направился в рекламное бюро и дал объявление во все местные газеты о том, что у меня два миллиона двести тысяч долларов!» – сплевывая и постоянно чертыхаясь от негодования, подумал я.
Неудачная попытка склонить на свою сторону хозяина «Золотой нивы» была для меня не только ударом ниже пояса, но и значительно сломила мою самоуверенность. Я понял, что впредь обязан действовать более осмотрительно и осторожно. Во всяком случае не должен раскрывать свои планы перед первым попавшимся человеком.
8
Старый лохматый пес тяжело дышал и медленно бродил между могильными надгробиями. Но хотя жизненные силы постепенно начинали его покидать, он еще был в здравом рассудке и сумел сохранить чувство собственного достоинства. Он смотрел на противно каркающих ворон, заполонивших верхушки деревьев, с таким пренебрежением, будто хотел показать глупым птицам, что он скорее согласится сдохнуть с голода, чем станет гоняться за этими безмозглыми тварями. Безусловно, умный пес отлично понимал, что воронам осталось ждать совсем недолго. Когда он сделает последний вздох, они, безусловно, смогут устроить настоящий пир и вдоволь насытиться падалью. Если, конечно, кто-нибудь из могильщиков не сочтет за труд вырыть неглубокую яму и, опустив в нее бренное тело, не припорошит его мягкой пушистой землей.
Услышав мои приближающиеся шаги, пес неторопливо повернул голову. Увидев меня, он весело завилял хвостом.
– Бери… – сказал я, дружелюбно протягивая ему шоколадную конфету.
Разумеется, голодный пес мог немного попривередничать и сделать вид, что совершенно не любит сладости, но он не был уверен, что я не развернусь и не уйду. Или, того хуже, мог раскрошить конфету на мелкие кусочки и разбросать вдоль дороги ненавистным воронам.
– Ну, вот и умница! – произнес я, почувствовав на ладони шершавый собачий язык. – Смотри, какая паршивая погода!
Я потрепал пса за холку и грустно сказал:
– Хотя о чем это я? Какое тебе дело до всей этой ерунды? Ты приплелся сюда ради собственного брюха, а не для того, чтобы выслушивать мои разглагольствования. Извини, дружок, больше у меня ничего нет. Тебе придется немного подождать. Когда толпа разойдется, ты обязательно сможешь перекусить. На свежих могилах всегда что-нибудь оставляют…
Проходя мимо могильщика, испачканного жидким торфом, случайно заметил, как он, глубоко вздохнув, посмотрел на меня внимательным заинтересованным взглядом, потом бросил окурок и машинально втоптал его в грязь. Мне даже показалось, что он пытался мне что-то сказать, но так и не осмелился произнести ни единого слова.
Почему-то в этот момент я подумал, что он принял меня за напыщенного и очень важного чиновника с густыми волнистыми волосами, чья седина отливалась лучезарным серебром, придавая моей внешности изысканное благородство. К тому же мои плечи прикрывал длинный кожаный плащ, полы которого не были застегнуты и вместе с шарфом, таким же белоснежным, как сорочка, широко развевались от встречных порывов ветра, обнажая изящный костюм и строгий черный галстук. Невольно приковав к себе всеобщее внимание, я продолжал идти быстрым размашистым шагом. Мне освободили проход еще до того, как я поравнялся с гудевшей толпой, которая моментально расступилась и тут же поглотила меня в своей утробе, пытаясь переварить, выпуская ядовитую желчь в виде непристойного шушуканья и презрительных недовольных взглядов.