Человек СИСТЕМЫ
Шрифт:
Но новая авантюра США во Вьетнаме вносила лишь дополнительную неопределенность, вызвав серьезную озабоченность американских союзников. Словом, США вели рискованную игру, могли выпустить ситуацию из-под контроля. Если речь шла о желании «поставить из место» Советский Союз, продемонстрировать отсутствие у него возможности дать отпор США, резко реагировать на их вызывающее поведение, то и здесь успех достигнут не был. Переговоры и после этого шли на равных, а общественность на Западе, и особенно в США, где росло возмущение вьетнамской авантюрой, рассматривало реакцию СССР на этот вызов не как демонстрацию слабости, а как демонстрацию политического здравого смысла.
Разумность, правильность тогдашнего нашего решения едва ли может вызывать сомнения. Вьетнамскому народу срыв встречи не помог бы, скорее наоборот — у американцев
Что касается довольно популярного у нас в те дни аргумента, что наш отказ от встречи в верхах, мол, подорвал бы всякие шансы Р. Никсона на президентских выборах 1972 года — его пускали в ход многие противники встречи, и мне, и другим экспертам по США пришлось немало потрудиться, опровергая их доводы, — то мне он и тогда, и сейчас представляется не только неверным с точки зрения конкретных реальностей внутриполитической обстановки в США, но и некорректным в принципе. Нельзя ставить свою политику в зависимость от внутренних событий в другой стране или жертвовать ради них своими интересами. Уже хотя бы потому, что эти события невозможно достоверно предвидеть и тем более контролировать. Как нельзя предвидеть и их последствия: кто мог поручиться, что, откажись мы от встречи в верхах в 1972 году, Никсон потерпел бы поражение, а если бы даже он его потерпел — стадо бы это для нас благом?
Я тогда сделал уже упоминавшееся наблюдение: гораздо больше политического мужества требуется для умеренного решения, для уступок, чем для конфронтации и негативного «радикализма». Особенно в тех случаях, когда речь идет о решениях, затрагивающих отношения с политическим противником. Впоследствии жизнь, к сожалению, неоднократно это подтверждала.
Как бы то ни было, решив не отменять встречу в верхах, советское руководство сочло необходимым срочно созвать Пленум ЦК КПСС, чтобы вынести этот вопрос на его обсуждение. В этом опять сказался наш комплекс «революционной неполноценности». Приняв верное решение, Брежнев все-таки не был в нем полностью уверен и, главное, хотел, чтобы Пленум ЦК разделил с ним ответственность. Ответственность не только за это важное для того времени решение, но и за весь курс внешней политики, который оно начинало. Такими рассуждениями я не ставлю под сомнение разумность решения о созыве Пленума по вопросам внешней политики. Оно было правильным, давно назревшим. И не из-за агрессивной акции США во Вьетнаме или предстоявшей встречи в верхах. Уж очень большой была необходимость внести ясность во многие принципиальные вопросы, определить новые международные реальности. В том числе и потому, что активизировавшиеся после октябрьского Пленума 1964 года сталинисты хотя не добились отмены решений XX съезда, его внешнеполитических идеи, но смогли внести немалую сумятицу в умы, оставили в политическом мышлении общества и партии довольно густой шлейф догматизма. И если уж укреплялась решимость взять курс на разрядку, на серьезные внешнеполитические перемены, надо было как-то очистить идеологическую атмосферу хотя бы в кругах, занимающихся вопросами внешней политики. И делать это достаточно авторитетно — получив одобрение политической линии и соответствующих идей на Пленуме ЦК КПСС.
Этот Пленум имел, как мне кажется, большое значение для сделанного тогда политического поворота.
Хотя, замечу с сожалением, ущерб, нанесенный догматиками и сталинистами, полностью ликвидирован не был,
Но все это стало очевидным позднее. Для того времени майский (1972 года) Пленум ЦК КПСС был серьезным успехом: он открыл путь для существенных продвижений нашей внешней политики вперед, к сожалению, оказавшихся не очень долговременными.
Пленум стал как бы символом преодоления мучивших нашу политику несколько лет подряд оглядок, возврата к уверенности в принципах мирного сосуществования. Мы наконец набрались решимости вновь твердо сказать, что можем и будем разговаривать, договариваться, улучшать отношения с западными державами, невзирая на классовые различия и тем более не давая сбить себя с толку разговорами о «классовости».
Это был первый Пленум, в котором я участвовал уже не в качестве гостя, а как член Центральной ревизионной комиссии, избранной XXIV съездом КПСС. И я это заседание хорошо запомнил — несколько нервное, тревожное, но тем не менее проникнутое новыми надеждами. Пленум был несомненным шагом вперед — санкционировал не только встречу в верхах, но и политику разрядки.
И в то же время надо признать, что Пленум не пошел достаточно далеко вперед, чтобы использовать открывающиеся возможности, сбросить с внешней политики оковы старых догм. Чтобы свести концы с концами, перебросить мостик от старой, к тому же не всегда правильно понимаемой теории и идеологии к новой политике, нашли другой ход: новые объективные возможности политики мира и оздоровления международных отношений объяснили изменившимся соотношением сил между социализмом и капитализмом (подразумевалось также между СССР и США).
В каком-то смысле это было правильно, особенно если сравнивать ситуацию с той, что существовала в конце сороковых — начале пятидесятых годов. Должен признаться, я этот довод тоже нередко использовал — особенно в дискуссиях с нашими отечественными блюстителями идеологической девственности и чистоты. Хотя с самого начала у меня было одно сомнение — изменением соотношения сил мы в прошлом доказывали прямо противоположное: чем слабее классовый враг и чем слабее империализм, тем ожесточеннее они сопротивляются и тем решительней мы должны с ними бороться. А значит, тем острее становятся напряженность, угроза конфронтации. Таким образом, приводилась одна причина для двух разных, даже противоположных международных ситуаций и политических курсов.
Со временем я начал испытывать и другие, более основательные сомнения в аргументации насчет изменения в соотношении сил. Во-первых, потому, что такие наши доводы укрепляли в США позиции сторонников дальнейшего наращивания американского военного потенциала. Это стало особенно очевидным уже при Рейгане, когда консерваторы со ссылками на наши же документы и заявления все действительные и мнимые политические поражения США объясняли тем, что военное соотношение сил изменилось в пользу СССР. И во-вторых, как-то не гармонировало это «силовое» объяснение причин позитивных перемен с новыми реальностями эпохи, тем более что, как правило, оно понималось упрощенно, действительно сводилось к ситуации в военной сфере.
Дальше этих доводов о соотношении сил мы тогда все же не пошли. В том числе и по вопросам, которые должны были быть совершенно очевидными. Скажем, по вопросу о невозможности победы в ядерной войне да и о том, что, в нашу эпоху войну уже нельзя считать продолжением политики другими средствами. («Красная звезда» сурово критиковала советских журналистов и ученых, оспаривавших эту формулу Клаузевица, вплоть до начала, если не середины восьмидесятых годов.) Фактически не до конца было понято и то, что период «биполярного мира» кончился и сейчас наряду с США и СССР появились другие, новые центры силы. И это, кстати, стало одной из причин излишней зацикленности нашей политики на американском направлении, известного пренебрежения другими. Наконец, излишний упор на изменившееся соотношение сил оставлял в тени важнейший вопрос о растущей роли, в том числе для безопасности, новых факторов силы — невоенных. Все это начало пониматься и признаваться много позже.