Человек СИСТЕМЫ
Шрифт:
Наверняка здесь роль играла и другая идея — использовать, остроту советско-китайских отношении, чтобы, нормализуя отношения с КНР, ослабить советские позиции для «торга» (то есть для переговоров), прежде чем начинать с нами серьезный диалог. К тому же нормализация отношений с Китаем (а если удалось бы — потом и с Советским Союзом) стала бы крупным успехом, с которым можно было рассчитывать на победу на выборах 1972 года. Тем более что это в глазах общественности помогло бы облегчить и решение проблемы Вьетнама.
Возможно, нашлась и еще одна причина: с КНР нормализации было добиться проще, поскольку здесь не требовалось соглашений об ограничении ядерных вооружений — соглашений, к которым ни США, ни тем более СССР
Вскоре выявилось, что с точки зрения внутренней политики расчет Никсона и Киссинджера был точным. Сразу после встречи в верхах в Пекине Китай, все китайское — от кухни до искусства — стало в Америке повальной модой. И, несомненно, этот шаг повысил популярность администрации. Тем более что и правые (исключая кучку совсем оголтелых) не могли возражать — ведь, улучшая отношения с КНР, США укрепляли свои позиции в конфронтации с Советским Союзом.
Сложнее вопрос о том, насколько успешной оказалась попытка США разыграть «китайскую карту» для их отношений с Советским Союзом. Я бы остерегся однозначного ответа. Конечно, напряженные отношения между СССР и Китаем, потенциальная возможность американо-китайского сговора против Советского Союза (я лично всегда считал ее маловероятной, а если мы не сделаем грубых ошибок — просто невероятной) естественным образом подталкивали нас к улучшению отношений с Западом. Особенно наших «твердолобых», которых иными доводами было трудно пронять (знаю это по — своим впечатлениям от многих бесед на эту тему с советским руководством).
Но при всем этом трудности в отношениях с Китаем и опасения насчет американо-китайского сговора были не единственным и, по моему убеждению, даже не главным мотивом тех сдвигов в нашей политике, которые позволили встать на путь улучшения отношении с Западом, в частности, с Америкой. Очень большую роль — о чем мы много говорили, но американцы как-то не воспринимали этого всерьез — играло искреннее стремление отвести угрозу войны.
В нашей стране в свете ее исторического опыта и «генетической памяти» народа сохранение мира как цель политики было отнюдь не пропагандистским рассуждением, не популистской данью настроениям масс, а вполне серьезным политическим мотивом, в том числе для высшею руководства. При том что руководители наши, в частности, отдавая дань старинной (и все меньше отвечающей вызову новых реальностей) политике, именно ради сохранения мира щедро финансировали военные программы даже за счет самых неотложных социальных нужд («Оборона — дело святое», — я не раз слышал, как Л.И.Брежнев повторял эти слова). И в то же время руководство все лучше понимало, что «холодная война» и гонка вооружений могут рано или поздно привести к катастрофе. Вполне серьезным было также желание уменьшить бремя гонки вооружений, хотя я убежден, что и тогда, и позже руководство не отдавало себе полною отчета в том, насколько непосильно военное бремя, которое мы на себя взвалили, даже не знало, сколь оно велико.
Реальной была также наша заинтересованность в радикальном улучшении политической обстановки в Европе (это было стимулом и для улучшения советско-американских отношений — в общем, мы понимали, что без нормализации отношений с США эта цель окажется недостижимой). Ну а в дополнение ко всему присутствовало еще и желание использовать те блага, которые могло бы дать развитие экономических и торговых отношений, а также научно-технических связей.
Все это были непреходящие, весьма важные интересы. И они пробивали себе дорогу через толщу идеологических стереотипов и через настроения, рожденные имперскими амбициями. Притом независимо даже от наших отношении с КНР. В конце концов, первая попытка наладить дела с США, как и со странами Западной Европы, была предпринята Н.С.Хрущевым, когда у нас еще были нормальные отношения с Китаем. Более
Сказав все это, не могу не подтвердить, что «китайский фактор» тоже играл определенную роль. И мы не сумели эффективно противодействовать американским попыткам разыграть «китайскую карту». А могли бы. Я убежден, что, если бы не наши колебания, нерешительность и медлительность, нам удалось бы уже тогда эффективнее воздействовать на ход развития международных событий, включая и отношения в «треугольнике» США — СССР — КНР.
Если бы я поставил на этом точку, я бы сказал правду, ибо именно так понимала проблему, так относились к ней более уравновешенная и проницательная часть руководства и более квалифицированная часть внешнеполитических экспертов. Но это была бы не вся правда.
Летом 1971 года было объявлено, что Г.Киссинджер побывал в Пекине и достиг договоренности о проведении в 1972 году американо-китайской встречи в верхах, и многих в Советском Союзе это повергло по меньшей мере в растерянность, если не в шок. Речь идет не только о широкой публике, но и о людях, близких к политике, включая наших отдельных лидеров. Хорошо помню это по разговорам, в том числе с ответственными функционерами. А разговоры такие у меня тогда шли непрерывной чередой — пожалуй, до этого я еще не видел проявлений такого всеобщего интереса к Институту США и его оценкам.
У меня эта почти истерическая реакция вызывала резкий внутренний протест, не говоря уж о том, что просто не укладывалось в голове: почему для столь многих людей этот шаг в политике США был полнейшей неожиданностью? Ведь на этот счет уже были ясные сигналы — например, история с «пинг-понговой дипломатией», когда заурядная китайская спортивная команда была принята в США на необычно высоком уровне. А кроме того, наша печать сама без конца писала о возможности «сговора китайского руководства с мировым империализмом», обвиняла в таких планах и китайскую сторону, и Запад.
Значит, мы не верили тому, о чем писали? Или, наоборот, снова стали жертвами собственной пропаганды, сами поверив тому, что писали о зловещих замыслах и планах, которые могут стоять за этим «сговором», и об опаснейших последствиях, которые он может иметь? Не говоря уж о том, что в какой-то мере, может быть, сами этими паническими рассуждениями подсказывали американцам, где нас побольнее можно ударить.
Но потом я начал приходить к выводу, что была и другая причина оторопи, которая взяла многих наших товарищей: они наконец задумались о том, можно ли вечно позволять связывать себе руки догмами, отворачиваться из-за идеологических (я бы даже сказал — теологических) предрассудков от реальностей, уходить от назревших политических решений. В этом смысле американцы, разыгрывая «китайскую карту», сами, возможно, не желая того, помогли нам — встряхнули политическую мысль да и многих политиков (показав, кстати сказать, насколько они непрофессиональны).
Но сами настроения растерянности и необоснованных страхов меня тогда очень обеспокоили — они могли нанести ущерб нашей политике, нашим интересам. И я тогда предпринял не совсем обычный шаг, напросившись написать в «Правду» статью о предстоящей американо-китайской встрече.
Я позвонил А.П.Кириленко (он в этот момент «оставался на хозяйстве», поскольку Брежнев и Суслов были в отпуске) и поднял вопрос о необходимости как-то реагировать на широкую кампанию, поднятую западной печатью в связи с намеченной встречей. Такой «сигнал» был вполне в моей компетенции как директора Института США. «Вот ты и напиши, — услышал я в ответ то, на что рассчитывал (Кириленко сам был очень растерян и явно не знал, как реагировать на происшедшее). — А «Правде» я дам указание». И он его дал, что облегчило мне последующие споры с редакторами и избавило от ненужных согласовании.