Шрифт:
Не солнце держит планеты – они на него напали, поймали и теперь обматывают своей паутиной, кружась, чтобы ослепить его и затмить, а в конце приблизиться, вонзить в него свои жала и выпить. Оставить пустым и мертвым. И устремиться дальше. К звездным своим мирам.
1. Возлежать до последнего
Курт вскочил, посмотрел на часы, показывающие восемь часов утра, отметил свой день рождения, встретил и проводил друзей, надел штаны, выпил бутылку виски, ополоснул лицо, послал всех куда подальше, почистил небрежно зубы, покатился кубарем с лестницы, когда закурил сигарету, вытер полотенцем лицо, то есть очнулся
– Да просто всё бред, сейчас я вколю героин и окунусь в приятельственное небо, запрещенное, так как наркотик. Сломаю об горизонт пару песен. Ведь мои композиции служат народу, великому ассирийскому восстанию, названному землей, раз мои тексты не имеют значения, потому что они – блевотина, я исторгаю их из себя после пятой бутылки водки, но музыка – она будет вечной, скользкой, жесткой, витой. Я никому ее не отдам. Я куплю самолет, полечу на восток, в самой высокой и опасной точке возьму парашют и спущу ящики с мелодиями вниз. Они медленно заскользят, спускаясь и оживая навечно. Никому ничего теперь. Пусть попробует теперь Бак из седьмого Б мне врезать, явиться в мой сон, сделать меня школяром и измываться надо мной. Нет, этого не будет. Никогда. Лучше сдохнуть, лучше стебли растений грызть. Но я заболтался, пора ставить чай, пора бить по стеклам, пора кидать лимон в чашку и пора ломать целый мир.
Начал бренчать на гитаре, перебирая аккорды, но не сдержался и врубил на полную мощь извержение вулкана, сход лавины, рычание льва, землетрясение, рев турбин и оргазм.
"Если так будет вечно, то я расшатаюсь, как зуб, и улечу на Уран, чтобы превратиться в ядерный взрыв, планету, опоясанную безумием и исторгающую его из себя. Но так нельзя, сейчас не до этого, скоро придет Кортни, надо встретить ее, немного убраться, чуть-чуть подмести углы и выгнать из них пауков. Они совсем обнаглели уже: когда я ухожу из квартиры, они пожирают мою тень, делающую зарядку и слушающую музыку из раковины, ванны и унитаза".
Начал пить чай, заедая сахарным имбирем, через пять минут забыл о выпитом, снова плеснул кипятка в стакан и кинул туда пакетик Акбара, присел, развалился на ноги, яйца, член, прямую кишку, печень, почки, легкие, сердце, руки и прочее, исключающее голову, светящуюся на потолке, собрался, сделал глоток, взял в руки айфон, позвонил Кортни, заговорил.
– Кортни, когда придешь?
– Через час у тебя.
– Вельветовые штаны на тебе?
– Да, только въелись в кожу. Я – кожаная. Я – вся.
– Огромная, кирпичная, керамзитовая женщина.
– Догоревший бычок на устах.
– Капитальное солнце.
– Хорошо. Я иду.
Телефон показал погоду, львиную и немного гиеновую, пахнущую окороком и костром. Курт сполоснул стакан, хоть и желал оставить его таким, ночным, африканским, звездным. Иначе ничего бы не вышло, он не смог бы обложить труп Пастернака данью, не сумел бы прочитать и стиха.
"Конечно, книги – это трупы, только они, не иное. Мумии из гробниц. Но если книга выходит при жизни, то тогда берегись, бойся, Курт, сборника своих стихов, ведь ты будешь спать, а мертвец, то есть ты сам, лежать рядом. Хорошо ли читать свой труп? Если надавить на него, то из его недр брызнет желтый жир и посыпятся черви. Они поползут по полу, как лучи от взошедшего солнца. Освещая и грея".
Выглянул из окна, машины,
– Земля их ведет. Творит. Творчество – божий шум.
Вознесся и скатился кубарем со своей головы, чуть не разбился, но удачно приземлился на пол, открыл окно, чтобы проветрить комнату, и расписался в своем бессилии перед тыквами, дынями и арбузами, штурмующими его крепость по имени Продавец.
– Пустое, куда приятнее, чем онанировать, плескаться в пруду, купаться, ловить в нем рыбу и жарить ее на костре, выжимающем солнце в себя, как лимон, и отбрасывающем его в сторону, чтобы пацаны набили его травой и гоняли в футбол. Конечно, так и надо, если солнце рожает лимоны, то их надо убивать, а то вырастут миллионы солнц и будут биться друг с другом, кусать, грызть и есть, живьем, отправляя куски солнечной плоти себе в желудки. А те будут вопить: есть или должны быть деревья, на которых произрастают солнца, созревают, ждут ветра, но не падают, а улетают в небо.
Раздался звонок, Курт открыл дверь и обнял Кортни, прижал ее к себе на секунду, длящуюся века. Отметил небольшое старение вокруг глаз своей девушки, небольшие остатки волнения и космоса на ее лице. Ничего не сказал, но захотел лизнуть ее щеку, чтобы ощутить вкус вселенной, танцующей тверк и твист.
– Ты меня ждал?
– Если вторую и третью секунду после пробуждения, то да. Если первую и четвертую, нет.
– Как хорошо, у меня как раз начались месячные, лопнула на кухне труба, сократилось дыхание и угнали осла.
– Как это сократилось дыхание?
– Ну само ушло от меня, почувствовав себя лишним.
– Так бывает. Конечно. Будешь пиво?
– О да.
Они сели за стол, посмотрели друг на друга, смутились и рассмеялись. Потому Курт достал из холодильника две бутылки обещанного, вытер их и поставил перед собой и Кортни. Им стало хорошо, будто алкоголь начал просачиваться сквозь стекло и питать их мозги.
– Да, такое бывает, – произнес Курт и открыл зажигалкой бутылки.
– Соглашусь, – Кортни сделала глоток и поморщилась. – Крепкое.
– Хорошо.
Накачивались постепенно расширением вселенной, ее трогательностью, нежностью, бесконечным пространством, баюкающим их и согревающим золотом.
"Вот я с ней встречаюсь, но никаких разговоров о женитьбе и детях, да и зачем они, я не знаю, чтобы обеспечивать старость, но это расчет, а хочется любви с лошадиными ногами и куриными крыльями. Да, семья равна Мертвым душам, так как они одно".
Пиво втекало в желудки, как река в океан с акулами и китами.
– У меня в желудке акулы?
– Безусловно.
– Ништяк.
– Тогда продолжаем начатое.
– Конечно, – сказала Кортни.
– Заходит, – ответил Курт.
Они усмехнулись самим себе и друг другу. Кортни достала из сумочки соленый арахис, вскрыла упаковку и поставила между ними. Курт ничего на то не сказал, но подумал, что раньше арахис ели динозавры, которые превратились в бульдозеры, в трактора вообще.
"А теперь кровавые сновидения, бегущие сны, стремящиеся в мою голову, размахивая красными бинтами и капающие ими на землю, где они превращаются в жаб телевидения, показывающих фильмы Сталкер и Скалолаз".