Человек-Хэллоуин
Шрифт:
— Устал? — спросила Нора, стоя в дверном проеме.
— Да.
— У меня остался ужин. Есть хочешь?
— Нет, спасибо.
— А спать?
Стоуни кивнул.
— В котором часу придет Джульетта?
Он хотел улыбнуться, но у него почему-то свело мышцы лица.
— Утром.
— Ладно, у меня есть спальный мешок с твоим именем, он тебя ждет. Заходи, Ромео.
Нора проснулась посреди ночи, хватаясь за сердце.
— Стоуни! — крикнула она.
Стоуни тут же сел, откинув полость спального мешка.
— Да? Что случилось?
Нора сидела
— Стоуни, не знаю, что это значит, но я видела сон. Плохой сон. Этот сон был похож на одну из моих легенд, только он был о Лурдес, детка. Сон о твоей девушке. Она была зажата среди каких-то льдов, Стоуни. Она не придет ни сегодня, ни завтра утром. Она попалась в капкан.
— Это всего лишь сон, — сказал Стоуни. Он поднялся с пола и пошел зажигать керосиновую лампу. — Просто сон.
— Верно, — прошептала Нора. — Но сны приходят не просто так.
Они оба несколько минут молчали.
— Кажется, я не смогу заснуть по-настоящему, — произнес Стоуни.
— После такого сна я, наверное, тоже уже не засну. Так и будешь сидеть до утра?
— Жалко, что у меня нет часов. Интересно, сколько сейчас времени?
— У меня есть чувство времени. По-моему, около четырех утра.
— Есть хочется. А тебе? — спросил Стоуни.
— Ага, вижу, ты благополучно пришел в себя после добровольной голодовки.
— Как ты думаешь, по мне будут скучать?
— Не исключено.
— Думаю, мама будет.
— Отец тоже.
— По-моему, он не особенно скучает по кому бы то ни было.
— Нет, ему будет тебя не хватать. Точно.
— Вот по Вэну я скучать не буду.
— Кстати, ты ведь украл деньги. Они как минимум будут жалеть о них.
— Мать поймет.
— Поймет ли?
Стоуни фыркнул.
— Какая разница? Она все равно ими не пользовалась!
— Ну это уж ее личное дело — разве нет?
— Мне кажется, они бы так и лежали у нее до второго пришествия. Вот мое мнение. Наверное, она держала бы их под кроватью лет до шестидесяти, а потом уже и не знала бы, что с ними делать.
Нора усмехнулась.
— Ты-то думаешь, шестьдесят — это глубокая старость, да?
Стоуни опустил глаза.
— Я хотел сказать, что она уже немолода.
— Когда-то твоей матери было столько, сколько сейчас тебе. Интересно, она что-нибудь украла, чтобы стать счастливой?
— Это совсем другое, — возразил Стоуни. — Я все верну. Как-нибудь верну. — Стоуни подошел к небольшому буфету и окинул взглядом полки. — А еды-то у тебя почти нет.
Нора засмеялась.
— А тебя мучает совесть!
— Если я признаюсь, от этого что-то изменится?
— И ты собираешься ждать до утра, пока не появится Лурдес, мучаясь угрызениями совести, потому что украл тайные сбережения своей матери прямо у нее из-под носа?
— Она пьяница.
— А пьяниц можно обворовывать? Интересные у тебя моральные принципы. Она пьяница, а ты вор.
— Я тебя не спрашиваю! — взорвался Стоуни. — Ты не можешь просто помолчать? — Услышав звук собственного голоса, Стоуни поспешно извинился: — Прости.
— За что?
— За то, что говорю, как мой отец.
— Может быть, теперь ты лучше его понимаешь.
— Я не хочу быть таким, как они.
— Не от нас зависит, кто и как нас воспитает.
— Ну тебе-то что? Тебя же воспитали ангельски кроткие святые.
Нора засмеялась
— О господи, Стоуни, ты хочешь, чтобы я умерла со смеху? Прекрати сейчас же! — Она хохотала, взмахивая руками, а успокоившись, сказала: — Отец у меня был приличный человек. Он в жизни пальцем нас не тронул и все время работал. Но он выпивал и уходил в загулы, а нам с сестрой не раз приходилось искать ею по барам Сомервилля и вырывать из объятий какой-нибудь бабы, чтобы привести домой к ужину. А мама была из числа многострадальных женщин. Упаси меня Господь от таких долготерпеливых. Она целыми днями молилась и работала до седьмого пота. Но сам мученик тоже способен обратить все вокруг в ад. Она превратила свои страдания из хобби в смысл жизни. Мученики часто терзают тех, кого любят, поскольку им требуется компания. Вот такой была и мама. А в семье приходится мириться с «тараканами» остальных.
Они помолчали.
Потом Стоуни спросил:
— И с каким количеством «тараканов» предлагается мириться?
— Наверное, с тем, какое ты сам готов вынести, — ответила Нора. — Почему ты пришел этой ночью ко мне, Стоуни?
— Ты знаешь почему.
— Ты собираешься сбежать со своей девушкой и родить ребенка где-нибудь подальше? Украсть сбережения своей мамаши, чтобы вырваться из города на пару недель?
— Что-то в этом духе.
Нора вздохнула. Провела длинными пальцами по лицу. Потом похлопала ладонью по кровати рядом с собой.
— Иди сюда, сядь, Стоуни.
— Мне хорошо там, где я сижу.
— Ну конечно. Иногда я забываю, что ты почти взрослый. Помнишь, как ты был маленьким мальчиком и приходил сюда слушать мои небылицы? Мы сидели с тобой на коврике перед печкой или здесь, на одеяле, а иногда на крыльце… Какими прекрасными были летние ночи. Я рассказала тебе все известные мне истории. Все, что скопились за семьдесят лет.
Стоуни кивнул, потом подошел и сел рядом с ней на кровать.
— Да, я скучаю по тем временам, — продолжала Нора. — Стрелки часов нельзя повернуть вспять, но мне не хватает маленького мальчика Зато стрелки можно перевести вперед, если захочешь. Представь, каким ты будешь через пятнадцать лет. Тебе тридцать. Возможно, у тебя есть хорошая работа. Вы с Лурдес счастливы. Твоему сыну уже столько, сколько тебе сейчас. И вот он спросит у тебя: «Па, а как вы с мамой познакомились?» Что ты ему расскажешь? Как ты влюбился в его мать? Какой чистой была ваша любовь? Что ты никогда не любил ни одной женщины, кроме нее? О том, что мужчина делает то, что должен, в чем бы ни состоял его долг?
Стоуни глядел на свои ладони, лежащие на коленях, и молчал.
— Я не собираюсь читать тебе нотации. Оставайся у меня до утра. Когда придет Лурдес, вам нужно будет поговорить. Вам нужно будет подумать о своем мальчике или девочке и о том, что вы скажете своему ребенку, когда ему будет пятнадцать.
Стоуни поднялся и подошел к столу, чтобы сделать бутерброд с арахисовым маслом. Он поглядел в ночь за окном. Если бы здесь был телефон, он позвонил бы Лурдес и сказал, что сейчас придет и заберет ее. Он сказал бы ей, что правильно украл у матери эти деньги, их счастье стоит того, чтобы потом мучиться в аду. Оно стоит этого греха. Оно стоит того, чтобы разок солгать, украсть и притвориться, будто они все делают верно. Вселенная ждет от них этого. Вселенная создана для тех, кто берет, когда приходит время, для тех, кто выскакивает и хватает, если это требуется для счастья. Счастье превыше всего.