Человек без сердца
Шрифт:
Если бы Джек мог видеть, то разглядел бы, как глубокая вертикальная складка легла между бровями отца и дрогнули крылья носа. Сергей Иванович поменялся бы с сыном местами, если бы только мог. Единственное, что было в его силах, — пытаться изменить ситуацию и облегчить страдания Ивана. Сын старался не впадать в уныние, но это стоило ему огромных усилий. Кравцов-старший хотел сказать, что рано ставить на себе крест, — даже лишившись зрения, можно наполнить жизнь смыслом и удовольствием. Однако мысль эту так и не озвучил, осознавая сомнительность подобного утешения. Пока существует хоть малейшая надежда на полное восстановление, нужно фокусироваться на успехе.
Сергей
— Томас Эдисон провел десять тысяч неудачных экспериментов, прежде чем его лампочка зажглась.
Джек улыбнулся, не отводя устремленный перед собой взор.
— Я знаю, пап. Читал его биографию. — Он помолчал. По улице, скрытой за деревьями и высоким больничным забором, проехал мотоцикл. Джек предпочитал автомобили, но сейчас он бы не отказался прокатиться с ветерком на спортивном «Kawasaki». Без шлема. По скоростному автобану.
— Не переживай за меня. Я справлюсь. — Джек повернул голову, и Сергей Иванович встретился с его глазами. Они были такими же, как прежде — спокойными, внимательными и будто бы зрячими. И от этого завораживающего несоответствия кажущейся картины и действительности веяло чем-то жутким. Кравцов-старший призвал всю свою волю, чтобы голос не дрожал.
— Не ты справишься, Иван… Мы справимся.
Джек кивнул и снова повернулся к окну. Спустя двадцать минут ему удалось отправить отца домой. Когда за ним захлопнулась дверь, Иван сел на подоконник, свесив одну ногу и согнув другую, оперся локтем о колено.
Несколько часов назад он не сомневался, что вскоре обретет зрение. Несколько часов назад он не рассматривал даже гипотетический вариант навсегда остаться слепым. Сегодняшний день планировался днем триумфа. Джек шел верной дорогой. В нужном направлении. Все расчеты указывали на то, что цель близка. Он торопился. Не берег силы. Но когда пришел в пункт назначения, оказалось, путь даже не начинался.
Еще вчера Джека беспокоила его дальнейшая судьба. Он прикидывал, чем первым делом займется, выйдя из стен больницы. Что скажет отцу. Куда поедет. Его волновало множество вещей. Он чувствовал страх, надежду, раздражение. Это была жизнь. Пугающая, наполненная дискомфортом и сомнениями, — но жизнь.
Внезапно эмоции покинули Джека. Раньше он умел от них отключаться, умел их контролировать. Теперь все стало иначе. Теперь просто нечего было отключать и контролировать. Джек перестал что-либо ощущать, утратив интерес к происходящему.
Где-то внутри его росла и ширилась зияющая воронка, она поглотила боль и тревоги. В нем не осталось ничего. Он слился с пустотой, стал ее частью. Он по-прежнему осязал, обонял, слышал. Но не принимал в этом никакого участия. Тело работало само по себе.
Вечером в палату наведался доктор Вангенхайм, перечислил предстоящие процедуры и поделился своими соображениями. По его словам, результаты операции могут проявиться не сразу и какое-то время придется подождать, прежде чем производить новое хирургическое вмешательство.
Джек слушал и согласно кивал. Ему было все равно.
Наступило завтра и послезавтра. Дни тянулись медленно, но пациент не жаловался и демонстрировал стоическое терпение и покорность. Он не создавал впечатления равнодушного — скорее сдержанного. Он задавал вопросы — ровно те и столько, чтобы выглядеть достаточно заинтересованным своей судьбой. Он не играл — существовал автоматически, исполняя функции среднестатистического любящего сына и среднестатистического пациента, желающего
Джек инстинктивно выбрал единственный способ не привлекать внимания — казаться нормальным. Даже проницательный Сергей Иванович хоть и подозревал, что сын в чем-то лукавит ради его спокойствия, о масштабах фальсификации не догадывался. Несколько раз Кравцов-старший пытался вызвать сына на откровенный разговор, но Иван улыбался — не слишком весело, чтобы не возникло мысли о лукавстве, и не слишком грустно, чтобы не разбудить жалость.
Сергей Иванович вынужденно отступал, понимая, что не имеет веских оснований для начала спасательных действий. Сын вел себя адекватно, пусть и не слишком эмоционально. Так ведь Иван с детства славился отличной выдержкой. А сейчас выдержка — главный залог успеха. Любое насильственное вмешательство могло ее нарушить. Кравцов-старший предпочел не рисковать.
Каждый день после обеда в палату приходила медсестра, чтобы отвести пациента на прогулку. Обычно она шла рядом, указывая путь, а Джек передвигался самостоятельно. Он не боялся столкнуться с препятствием или споткнуться о ступеньку — и вовсе не потому, что доверял сопровождавшей его женщине. Просто ему нечего было терять. Когда жизнь утрачивает смысл и будущее не сулит ничего хорошего, возможные падения перестают тебя заботить.
Медсестру звали Гретхен — единственным немецким именем, которое нравилось Джеку. Гретхен обладала приятным тембром голоса. Он был обманчиво мягким, и за его певучей нежностью отчетливо слышались властные нотки. Джек мог бы попросить ее описать свою внешность, но не попросил. В его воображении медсестра была высокой, худой и тонкогубой, с черными длинными волосами, стянутыми в тугой пучок на затылке. У нее наверняка есть темная родинка на щеке, и обязательно — на ключице. Гретхен не больше тридцати, она часто покупает яркое агрессивное нижнее белье, но носит неброское бежевое. Живет одна, раз в два-три месяца отправляется в бар, напивается и цепляет первого встречного, о чем впоследствии сожалеет. Джек фантазировал об этом без намека на возбуждение — лишь для того, чтобы чем-то занять голову.
Они прогуливались по больничному двору, где никогда никого не было. Двор покрывал гладкий и словно эластичный асфальт — шагалось по нему мягко и бесшумно. Ближе к забору, где росли деревья, землю посыпали мелкой щебенкой. Именно там и любил расхаживать Джек, слушая, как угрюмо шуршит под ногами гравий. Гретхен шла рядом, предупреждая о встречавшихся на пути деревьях или низко свисающих ветках. Иногда Джек садился прямо на землю, опираясь спиной о прохладный ствол, и подолгу молчал, думая о том, как мало ему удалось пожить… От этого занятия Гретхен отрывала его лишь в крайних случаях, когда в расписании значилась очередная процедура или осмотр.
Происходило это редко, и Джек мог спокойно предаваться апатии. Но чем глубже он погружался в беспросветные мысли, тем чаще ощущал неправильность происходящего. Должно быть, инстинкт самосохранения, почти покинувший его, постепенно возвращался. Джек догадывался, что царившая внутри его пустота однажды полностью разрушит его личность. Следовало остановиться, покуда еще есть шанс на восстановление. Но как остановиться, если нет сил нажать на тормоза?
Эта распирающая пустота — без звуков и запахов — заставляла Джека чувствовать себя персонажем одной из книг Стивена Кинга, в которой герои попадают в аэропорт. Очень странный аэропорт, где нет людей и электричества, спички не горят, алкоголь не опьяняет, ветер не дует, а все предметы лишены своих свойств. И лишь хрустящий звук где-то внизу предупреждает о чем-то неминуемо грядущем.