Человек без сердца
Шрифт:
Джек свалил в Германию неделю назад и даже не позвонил ни разу. Максу было обидно — он беспокоился за товарища, помогал ему, вон и приезд отца организовал, и в итоге не услышал ни слова благодарности. Да к чертям собачьим благодарность! Не это нужно Максу. Он всего лишь хочет, чтобы друг не отдалялся. Лизка пропала, Глеб держался особняком, если еще и Джекил уйдет в себя, то впору будет завыть от одиночества. Хорошо, хотя бы Сергей Иванович отвечает на звонки, держа его в курсе последних новостей.
— Ты чего такой хмурый? — полюбопытствовал напарник — двухметровый детина с совершенно детским, глуповатым выражением
Макс недоуменно посмотрел на коллегу, словно только сейчас обнаружил его присутствие.
— Что, проблемы дома? — сочувствующе спросил тот.
— Никаких проблем, Жека. Никаких, — ответил Макс и подумал: а вдруг Лизку никто не похищал? Вдруг она взбрыкнула и свалила куда-нибудь, чтобы в одиночестве зализать раны несчастной любви? Очевидно же, что Джеки не ответил ей взаимностью, а к отказам она не привыкла, вот и заистерила по-бабьи. В таком случае пусть только вернется, сука, свернутая шея ей обеспечена.
— Подмерз я малость. Пойду внутрь, ты не против? — спросил напарник.
— Не против. — Макс нахмурился. Чушь все это про Лизку. Она импульсивная, но глупости совершает редко. Не могла она бросить ребенка. В дочке своей души не чает. Если бы решила исчезнуть, забрала бы Настюху с собой.
— Точно? — осторожничал Жека, не решаясь покинуть чрезмерно серьезного напарника.
— Да вали уже, — раздраженно буркнул Макс, отвлекаясь от тягостных мыслей. — Может, приглядишь себе кого на утро.
— Спасибо, братуха, — обрадовался Жека. — Но что-то не сильно на меня телочки клюют. — Он постоял, надеясь на ободряющий комментарий, но так и не дождавшись, нырнул в помещение.
В шесть утра смена закончилась. Последние гости покидали клуб, улицы были пусты и тихи, многомилионный город досыпал последние минуты перед наступлением шумного утра.
На служебной парковке сиротливо стоял одинокий автомобиль — руководящий состав уже уехал. Макс сел в машину и завел мотор, не торопясь трогаться с места. Навалилась такая тоска — хоть вешайся. Домой не хотелось. Да вообще никуда не хотелось. Он включил автомагнитолу, выбрал песню и нажал на «play». Из динамиков полился надрывный голос Высоцкого:
В сон мне — желтые огни, И хриплю во сне я: «Повремени, повремени — Утро мудренее!» Но и утром всё не так, Нет того веселья: Или куришь натощак, Или пьешь с похмелья. Эх, раз, да еще раз, да еще много-много раз…Макс откинулся в кресле и закрыл глаза.
Глава 17
Медсестра измерила температуру и давление, дала ему лекарство и, пожелав спокойной ночи, покинула палату. Джек подождал, пока за ней закроется дверь, встал с кровати и подошел к окну. Минула уже неделя после его прибытия в клинику, но операцию все откладывали, проводя дополнительные обследования. Это выводило его из себя. Изо дня в день оставаться в темноте, находясь в каком-то шаге от света…
Джек потянул за ручку и открыл окно. В палате
Неделя постоянного ожидания. Напряжение, покинувшее Джека после встречи с отцом, снова вернулось, и на этот раз более сильное. Все чаще он просыпался среди ночи от приступов внезапного страха. Становилось трудно дышать, голова кружилась, а сердце грозило пробить грудную клетку. Но даже физический дискомфорт мерк на фоне панического ужаса, накатывающего жаркими удушливыми волнами. А что, если ничего не получится? Что, если немецкие врачи подтвердят приговор российских коллег? Что, если отец дал ему ложную надежду и он, Джек, навсегда останется слепым?
Он садился на кровать, обнимая себя за плечи и дрожа от озноба. В изголовье лежал пульт вызова медсестры, но Джек упрямо игнорировал помощь. Проблема полыхала в его голове, успокоительные препараты лишь притушили бы ее на время, но не погасили полностью. Он сам разжег это пламя, и сам должен справиться с ним.
Джек делал глубокие вдохи, заставляя себя думать о чем-то отвлеченно-приятном, и постепенно успокаивался. Мысленно благодарил отца за то, что тот оплатил ему отдельную палату. Постоянное присутствие незнакомых соседей только усилило бы стресс.
Сергей Иванович проведывал сына каждый день, и эти полтора-два часа были самым лучшим временем суток. Даже будучи на взводе, Джек мгновенно брал себя в руки, стараясь выглядеть спокойным, чтобы лишний раз не волновать отца. Тот и без того переживал, незачем добавлять ему беспокойства. Матери о случившемся решили не говорить, поэтому подолгу находиться в больнице отец не мог, дабы не вызывать подозрений у жены.
— Когда операция завершится успехом и ты снова сможешь видеть, тогда и сделаешь матери сюрприз якобы внезапным прилетом в гости, — говорил Сергей Иванович, и сын соглашался, сдерживая вертевшийся на языке вопрос: «А если нет? Если операция не завершится успехом?»
Разговоры с отцом ненадолго усмиряли внутреннюю агрессию. Сергей Иванович излучал незыблемую уверенность, не поддаться ей было трудно. И если сперва Джеку требовались усилия, чтобы не демонстрировать уныние, то после пятнадцатиминутного разговора с отцом он переставал фокусироваться на слепоте и проникался слабым интересом к отвлеченным темам. В такие минуты Джек ощущал, как крепнет надежда, а сомнения отходят на задний план. Обида на весь мир уже не разрывала сердце, муторная тяжесть покидала солнечное сплетение. И казалось, что его песня еще не спета, и сказка не окончена, и жизнь продолжается. И все будет хорошо. Герой с честью пройдет испытания, заслужив право рассказывать другим, как темен час перед рассветом, как смелость берет города, как вера двигает горы…