Человечность

Маношкин Михаил Павлович

Им было о чем подумать. Здоровье у них восстанавливалось, тишина и камыши начали угнетать их. Оба почувствовали свою оторванность от людей, от дела, от больших судеб войны. Теперь они охотнее оставались дома, чем за огородами, наедине друг с другом. Елену Дмитриевну, хозяйку, навещали хуторяне. Женщины делились новостями, вспоминали довоенную жизнь, подробности праздников, гадали о судьбе близких; они знали, что делалось в округе, много говорили о немцах. На пленных они не обращали внимания, будто те вообще

ничего собой не значили. Так оно и было: два здоровых парня выполняли мелкую, немужскую работу, в то время как хуторские казаки сражались на фронте с немцами, — на какое уважение к себе они могли рассчитывать?

Из разговора женщин они узнали, что старший сын Елены Дмитриевны служил в армии, а муж, председатель колхоза, и четырнадцатилетний сын Петька с другими хуторянами погнали на восток колхозный скот.

В последние дни женщины часто упоминали о беженцах из Сталинграда. Крылов ловил каждое слово, надеясь услышать весть о той стороне, об армии, узнать какой-нибудь штрих, нюанс, напоминающий о бывших десантниках. Они представлялись ему теперь легендарными в своей недосягаемости.

С каждым днем у Крылова усиливалось недовольство собой.

* * *

— Староста приходил, — сообщила Елена Дмитриевна. — Завтра пойдете работать в поле.

В поле — значит, на немцев. Для полного унижения Крылову и Антипину этого еще не хватало. А пойти надо было: пора осмотреться.

Утром они присоединились к женщинам, идущим в степь. Тут же шагали двое пленных — пожилой и помоложе. Хуторяне с пленными не разговаривали и будто вообще не замечали их. Крылов остро чувствовал это отчуждение и с трудом подавлял в себе желание повернуть назад.

В степи виднелись копна ржи, еще больше ее стояло на корню: изломанные стебли, полупустые колосья.

Подъехал легковой автомобиль, выглянул немец:

— Вы должны бистро и карашо упрать клеп!

Немец уехал, пожилой пленный и несколько женщин взялись за косы, остальные разбрелись кто куда.

— Бабы, староста!

Староста, хмурый старик с окладистой бородой, сидел в двуколке.

— А вы чего бездельничаете? — крикнул трем молодухам, лежавшим на соломе.

— Чего солому убирать!

— Не вашего ума дело — а ну марш работать!

Они нехотя присоединились к другим женщинам. Крылов и Антипин принесли несколько снопов — пленный помоложе укладывал их в скирд. Снопы — веники, а женщины будто нечаянно волочили их по земле, обивая последние зерна. Староста молча проследил за ними, сказал хмуро:

— Чтобы сегодня скирд был готов!

Он уехал — большинство женщин тотчас прекратили работу. Крылов и Антипин закурили. Две молодухи устроились поблизости от них, разложив перед собой на соломе хлеб и помидоры. К пище они не притрагивались — это завтрак для вида.

Третья пробуксировала мимо них сноп, швырнула наверх к пленному и присоединилась к подружкам.

— А Веркин-то — трудодни зарабатывает.

— У меня не поработал бы после бессонной ночки…

— Она его экономит, не как ты Федьку.

— Мой Федька мужик был, не пленный.

Они знали, что Крылов и Антипин слышали каждое слово.

— А эти у кого?

— У Лены Каргачевой.

— Ну она-то их научит!

— Один в калошах.

— Сапоги скинул, чтобы бежать легче.

— А курит, как мужик.

— Может, он и вправду мужик?

— Посмотрим?

— Довольно вам…

Илья встал. Почувствовав неладное, Крылов тоже поднялся. Он впервые так близко разглядывал женщин. Лица, шеи, руки и ноги загорелые, тела крепкие, грубоватые, взгляды насмешливые, вызывающие. У одной расстегнута на груди кофта, другая будто невзначай подняла выше колен подол юбки. Крылов не умел обращаться с женщинами и не мог ответить им грубостью, хотя их нежелание видеть в пленных людей возмущало его. Но Илья кричаще грубо и откровенно оглушил их словами-булыжниками и прямо от копны пошел прочь с поля.

Возвращаться после этой стычки на хутор не хотелось, настроение у обоих было прескверное. Они долго сидели на берегу ручья. Оба понимали: надо искать себе дело.

— К партизанам бы…

Здешние места — не партизанские: леса пустяковые, насквозь видно, а в оврагах не навоюешь.

— К бабе, что ли, какой пристать? Вот сбесились… — все еще кипел Илья.

— Пойдем, а то Елена уж о нас беспокоится.

— Глядишь, искать будет!

Отыгравшись таким образом на хозяйке, они пошли к хутору.

У дороги среди узлов сидели люди. Женщина устало повернула голову. Рядом с ней, привалившись к узлу, спала девочка лет десяти. Худенькое тело, короткие, с помятыми лентами косички.

— Откуда, мамаш?

— Из Сталинграда.

— Пешком?

— Слава Богу, что живы.

— А куда идете?

— Может, здесь где остановимся.

Другая женщина держала на руках мальчика. Тот смотрел на Крылова не по-детски серьезными глазами.

— А немцы вас не задерживают?

— Чего с нас взять?..

Встреча с беженцами взволновала Крылова. Худо или нет, он следовал мужской, солдатской судьбе, а эти женщины и дети испытали почти то же. И куда идти, не знают, и пристанища у них никакого, и есть им нечего.

У Елены Дмитриевны была соседка. Когда Крылов и Антипин вошли в хату, женщины прекратили разговор. «Знают…» — догадался Крылов.

— В степь больше не пойдем.

— Дело ваше, — она принялась разливать по тарелкам борщ.

Укладываясь на ночь, Крылов подумал о беженцах. Хорошо, что не было дождей…