Человечность

Маношкин Михаил Павлович

А в соседнем вагоне ехали Грошов и Лида Суслина. Они тоже сидели за столиком у окна. Левка был в превосходном настроении, и для Лиды опять переставали существовать всякие сложности. Через три часа Москва, а потом она с головой бросится в сладкое бездумье…

Тем же поездом уезжал из Покровки Костя Настин. Места ему не досталось, он пристроился на краешке скамьи. Ничего, до Москвы можно и так, а там видно будет. Что вагон был полон людей, немного отвлекало его от невеселых мыслей об оставленном доме. Как теперь сестра управится без него?

Она слишком выматывалась на заводе и дома, а теперь, после его отъезда, ей станет еще труднее…

Одного Косте не хотелось касаться — Лиды. Нехорошо получилось: погорячился, ушел. Тугой тут узелок. Захлестнул его — не вздохнуть. И не Лида будто это, а какая-то другая, незнакомая. И как он раньше не замечал? Ну ничего, ничего… Одному уезжать невесело, но вскоре у него будут товарищи, и тогда Женька с Сашей сразу приблизятся к нему. Судьба для начала предназначила ему приволжский городок Елисеевку. Елисеевка так Елисеевка, не все ли равно.

5

ИСКАТЬ ПАРТИЗАН!

Близился сентябрь. Гуще плыли облака, иногда накрапывал дождь. Крылов и Антипин дотащились до хутора. Вечерело. Пахло дымом очагов, веяло покоем и уютом.

— Бабусь, не пустишь переночевать?

— Издалека идете?

Без этого вопроса не обходилась ни одна ночевка.

— От Дона…

— Ночуйте, места хватит. Живем вдвоем, я да сын Алексей, глухонемой, не помешаете. А то, может, и поживете, камышу порежете — к зиме надо. Дров теперь не достать. Торопить не стану, сколько сделаете и — слава Богу…

Им даже не пришлось искать, где бы остановиться — все получилось само собой. Эта передышка была им очень кстати.

Позавтракав, они брали серпы и огородами шли к озеру. Кое-где за плетнями еще желтели кукурузные початки, краснели плоские, как лепешки, помидоры, зеленели изогнутые длинные огурцы. Можно было попробовать всего понемногу и по пути напиться родниковой воды.

У озера они закуривали самосаду — табаком их снабжал Алексей, — потом, покурив, не спеша резали и вязали в снопы камыш. К обеду возвращались домой, после обеда могли не работать — с согласия хозяйки. Но они опять уходили за огороды: уединение и тишина были приятны им.

Ужинали засветло, потом наступали минуты вечернего покоя. Крылов с детства любил их. Вечер в деревне — что праздник: все сделано, скот на дворе, а впереди целая ночь ничем не нарушаемого отдыха. Вечерами по-особому радует уют и безмятежность деревенской жизни.

— Бывало, в этот час казаки гулять шли, — вздыхала старушка и неторопливо повествовала о том «прежде», когда на хуторе было много казаков, а сама она была молода. Ее мягкий голос вписывался в вечернюю тишину, и уж не верилось, что где-то свистели пули и разрывались бомбы.

Потом Крылов и Антипин засыпали на шуршащей камышовой подстилке.

Промелькнуло несколько безмятежных дней. Крылов познавал новые грани человеческой доброты. Что он мог бы, будь он один? Илье он был обязан жизнью,

а оба они были обязаны своими жизнями многим людям, которых и по именам не знали. Эта естественная человеческая доброта действовала на них лучше всяких лекарств. Жилось им легко и беззаботно. Алексей, покладистый и ненавязчивый, постоянно делал что-нибудь по хозяйству, но главной его заботой был табак, который он выращивал на огороде. Он снимал урожай, сортировал листья и стебли, сушил их и затем острым топориком рубил в деревянном корытце. Смесь, которую он приготавливал, была крепчайшая — не продохнуть. Он охотно угощал ею жильцов и удовлетворенно посмеивался, когда от единственной затяжки у них перехватывало дыхание.

Хозяйка варила борщи, на столе появлялись каши, блины, вареники. Крылову становилось совестно за свой неумеренный аппетит. Свое иждивенство он стремился возместить работой, но работа подходила к концу. Снова вставал вопрос: «Что дальше?»

* * *

Немцы в хутор наезжали редко. Однажды у хаты затормозил грузовик. Во двор вошел невысокий упитанный солдат. Шофер остался около плетня и скептически разглядывал старухино хозяйство.

Солдат посыпал словами, среди которых выделялись «яйца», «куры», «молоко». Старушка повела солдата по двору, чтобы показать ему опустошения, произведенные его предшественниками.

— Что я — фабрика какая или рожу тебе их? Сами все слопали, вон как отъелся-то!

— Я-я! — поддакивал солдат, ни слова не понимая по-русски.

Подъехал еще один грузовик. Шоферы оживленно заговорили между собой.

— Скоро домой, Отто, наши в Сталинграде! Бомбят с утра до вечера, русским капут!

Они уехали, поселив в душе у Крылова тревогу: неужели взяли Сталинград? Он не хотел верить этому: если бомбят, значит, наши там, в городе.

— Илья, они говорили, что в Сталинграде идут бои…

Это были первые немцы, которых Крылов и Антипин видели после концлагеря. На краю хутора, в помещении бывшей школы, жили десятка два румынских солдат. Они вели себя тихо, их присутствие было почти незаметно.

Второй раз грузовики с немцами проехали не останавливаясь.

* * *

Девочка лет восьми степенно прошла в калитку.

— Я за пленными, бабушка, мама велела.

— К дочери пойдете, — пояснила старушка.

Девочка повела их через речку, повернула к добротному дому.

Хозяйка, полная, лет сорока пяти женщина, ждала их.

— Мне нужен камыш. Поживете, поработаете. Согласны? — она смотрела на них чуть-чуть пренебрежительно, так же поглядывали ее трое ребятишек.

На новом месте оба с недовольством воспринимали свое положение. Унизительная кличка «пленные» прилипла к ним, как смола: «скажите пленным», «пленные идут», «пленных пошлем…»

Крылов теперь со злостью сек камыш, а Антипин, наоборот, работал изо дня в день меньше.

— К черту, — он отбрасывал серп, закуривал. — Волы, что ли…