Частица тьмы
Шрифт:
«Иона, послушай меня. Мысленно посмотри на то, что я тебе покажу. Спрячь боль: убери ее в ящик и закрой его».
Я показываю ей, что имею в виду, и она визуализирует, стараясь делать, как я сказала.
«В ящик не помещается». Иона плачет.
«Значит, возьми что-то побольше: целый дом».
Еще один спазм. Я не знаю, как долго она это выдержит.
Я должна цепляться за надежду. Думай, Шэй. Я заболела, в точности как Иона, и этот
Может быть, дело не только в том, чтобы спрятать боль, а еще и в том, чтобы было куда ее спрятать — не просто визуализация комнаты или здания, но реальное место.
Та темная тень — буфер или что-то там еще — внутри меня. Та, которую я ощущаю? Не в ней ли дело? Не для его ли кодировки нужна моя дополнительная ДНК?
Я не могу изменить ДНК Ионы, не могу передать ей свою, не могу создать ДНК из ничего внутри подруги.
Надо заглянуть в себя, присмотреться, выяснить, что могло возникнуть во мне самой.
«Иона? Ты сейчас немножко побудешь одна. Люблю тебя».
Я отпускаю Иону и заглядываю глубоко внутрь себя. Дальше, глубже того, куда я заходила раньше. Силюсь увидеть все яснее, но это попытка рассмотреть то, что нельзя увидеть.
Может быть, как в случае с аурой: видишь только тогда, когда не смотришь?
И теперь все становится яснее. Глубоко внутри меня некий темный щит. Это тот ящик, дом или любой другой физический символ, который прячет боль. И это то, что нужно Ионе.
Если у Ионы не получится создать свой, могу ли я поделиться? В отличие от обычных вещей, он, похоже, не имеет таких физических характеристик, как размер и величина, как у обычных вещей; это одновременно ничто и все. Крошечное и громадное.
Я могу попробовать направить его на Иону. Так же, как использовала частицы в качестве волн. Пусть волны темного исцеления идут от меня к Ионе.
Только бы не опоздать. Я возвращаюсь к Ионе и нахожу внутри нее едва дрожащую искру, слабый шепот мысли. И все же она еще жива. Едва-едва, но жива.
Я чувствую присутствие Септы и Беатрис, все слились воедино, даже Ксандер. Вместе они помогают мне направить темную волну на Иону.
Я побуждаю ее саму присоединиться к нам, бороться, спрятать боль там, где она никогда больше не причинит ей вреда.
И внезапно, разом, ее боль уходит.
23
КЕЛЛИ
Нет ничего хуже, чем ждать, наблюдать и не иметь возможности что-нибудь сделать.
Надеюсь, я поступила правильно, приведя Септу на помощь Шэй.
Они обе внезапно обмякают. Шэй плачет, словно у нее разрывается сердце. Иона лежит, неподвижная и бледная, на диване перед ними.
О, нет, нет…
Я беру Шэй за руку.
— Ты сделала все, что могла.
Она вскидывает глаза, качает головой.
— Иона жива. Просто спит. Она выжила.
Септа
— И это хорошо. Хочу поговорить с ней. Она выпила мое любимое вино.
24
ШЭЙ
Смотрю на спящую Иону. Келли говорит, мне тоже надо поспать, и я знаю, что она права, но я боюсь, что, если оставлю Иону, с ней что-нибудь случится: она умрет, или когда я проснусь, то обнаружу, что все это плод моего воспаленного воображения, и она на самом деле умерла.
Поэтому я смотрю на нее и думаю.
Если бы Иона не вернула меня в то время, когда я болела, к тому, как я прятала боль и убирала ее подальше, не думаю, что смогла бы найти решение. Она помогла спасти собственную жизнь. Я не понимала, как передать ей ДНК, но такой способ — с помощью темных волн и темного вещества — сделал то же самое. Я проверила потом — так вот, те ДНК, которые есть у меня и у всех выживших, есть теперь и у Ионы. Должно быть, они как-то связаны.
А что же мама? Если б я знала тогда, смогла бы спасти ее? Возможно. Теперь не узнаешь, и мне так жаль, что я не могу вернуться назад во времени и вылечить ее.
Ксандер мысленно зовет меня, но я отказываюсь с ним разговаривать. Он ликует; я успеваю почувствовать это до того, как выталкиваю его из своей головы. Он будет думать, что сделал все правильно, и доказательство тому — спасение Ионы.
Но ведь она могла умереть. Теперь, когда выжила, изменится ли она навсегда, как я? Если так, то, возможно, не поблагодарит нас за это. И как мог Ксандер так рисковать ее жизнью? Знает ли он, как много она для меня значит?
Наверняка знает. Может быть, потому и привез ее, чтобы мотивировать меня приложить еще больше усилий и найти способ расширить пределы своих возможностей.
Мама была права: есть в нем что-то дурное, даже порочное. Он лжет, он оправдывает ложь, он манипулирует окружающими его людьми и причиняет им боль.
Когда он говорил о маме, то представил все так, будто она оставила его, потому что он был другим, потому что был выжившим. Он заставил меня почувствовать, что у нас с Каем нет шансов. Что если бы мама была жива, она испытывала ко мне те же чувства, что тогда к нему. Что почувствовала бы во мне такую же неправильность.
Но ее чувства к нему объяснялись не только тем, что он выживший, разве не так? Я теперь не та, что была, какой она меня знала, но совсем не такая, как Ксандер.
Чувствую, как понемногу отпускает напряжение, и на душе становится легче. Думать о маме всегда будет больно. Я всегда буду скучать по ней. Но если бы она была жива, то по-прежнему любила бы меня несмотря ни на что. И никакие странные, необъяснимые способности, присущие мне как выжившей, не могли бы этого изменить. Теперь я в этом уверена. Я сомневалась в этом только из-за Ксандера, он заставил меня усомниться в ней. И мое негодование от этого еще сильнее.