Часть 1
Шрифт:
Володя скривился.
– Угу.
– Ты сдал своих, она сдала тебя. А в целом идея то была неплоха… Если бы не Маша, то мы бы, повизгивая от благодарности, вашу сладкую парочку с распростёртыми объятиями приняли. Твой план?
Романов надулся от гордости.
– А то! А почему Машка так со мной поступила… спроси у неё сам. Я не знаю. Три раза женат был и знаешь, что я тебе скажу – этих баб хрен поймёшь.
– В курсе уже. Рассказывай. Что, как, где. – Усмешку смело с лица и Иван, припомнив уроки Ермакова, подался вперёд. – Учти, я ложь чую.
Маляренко слушал, подробнейший, изобилующий деталями, доклад и всё больше мрачнел. Ставя себя на место собеседника, Иван совсем не был уверен
– Ладно, с "торпедой" ясно, а девку то зачем убил?
– Я? – Изумление, написанное на физиономии Романова, было столь неподдельным, что и этот пункт Маляренко мысленно вычеркнул.
Володя наверное впервые в жизни растерялся. В его жизни было много всякого дерьма, но никогда ещё он не был так нагло и цинично оболган.
– А ещё чего интересного про меня сообщили? – Самообладание вернулось и в вопросе сквозила ирония.
"Светская беседа, мля" – Ваня учтиво наклонил голову. – Ну что вы, сударь. Право слово – боле ничего интересного.
Володя лишь кивнул. Перед ним был человек одного с ним воспитания. Из одного круга. Не имущественного, а духовного. Они понимали друг друга с полуслова.
– Впрочем, – продолжал, притворно вздыхая, Маляренко. – Это ничего в наших взаимоотношениях не меняет. Идея напасть на нас была вашей, сударь, и вы сами в этом мне признались.
– Увы и ах! – Подхватил игру Романов. – Весьма сожалею.
– Боюсь, что этого совершенно недостаточно. Жаль. Очень жаль с вами так скоро расставаться.
Иван поднялся на ноги, поднял дубинку и уже абсолютно серьёзным тоном продолжил.
– Ну что, давай прощаться. Ты рассказал всё, что мог и больше ты мне не нужен. Извини.
– Без вариантов? Могу я попробовать предложить ещё что-нибудь?
– Например?
– Я знаю где мы.
Эти простые четыре слова ударили Ивана по голове похлеще кувалды. Земля поплыла под ногами, которые разом стали ватными.
"Не врёт, сучёныш" – Маляренко поверил сразу. Слишком умным был его собеседник, чтобы врать на эту тему.
Володя тоже лишний раз убедился в уме этого безымянного мужика. Тот поверил сразу и без оговорок. Он не стал грозить карами и предупреждать об ответственности. Они оба уже всё просчитали и оба знали, что Володе некуда деваться с этой подводной лодки. А единственная надёжда на спасение – вот она, с дубиной напротив сидит.
– В общину идёшь как равный, про Машку – забудь. Бабу тебе, какую-никакую найдём. Все непонятки с местным населением беру на себя. Даю слово. – Иван споро распутывал узлы. – Рассказывай.
Романов застонал – развязанные руки затекли и сильно болели.
– Я. Покажу. Это недалеко. На машине за пару часов обернёмся. Ты слово дал. Так?
– Да. – И Иван пожал протянутую Владимиром руку.
Глава 10.
"Выхода нет"
В которой Иван видит сон и болеет.
На следующее утро Иван никуда не поехал – всё тело ломило и страшно болели все синяки и ссадины. Охающая Алина притащила к палатке вождя и тот настоятельно, с матом, с шутками-прибаутками и поднесённым к носу Вани кулаком, попросил того "не рыпаться" а смирно полежать денёк-другой. К новостям о том, что новенький житель посёлка в курсе того где они оказались, Николай отнёсся совершенно равнодушно, пожав плечами и заявив, что это всё равно ничего не изменит. На недоумённые взгляды четы Маляренко он пояснил, что если бы там была "калиточка", то, скорее всего, Володи они бы не увидели. А тратить драгоценный бензин для краеведческих поездок – тупость. И вообще, он этому козлу нихрена не верит. После чего, сославшись на кучу дел и предупредив "чтоб никому ни гу-гу", вождь усвистал восвояси, оставив друга валяться в палатке и скучать. Следующим
На этом долгий день закончился и Ваня заснул.
– Ключи давай. – Хмурый Маляренко остановился перед вождём и требовательно протянул руку. – Пешком я не дойду сейчас. Ключи. От любой машины.
Завтракавший Николай отложил ложку и тоже нахмурился. Вождь очень не любил, когда с ним разговаривали таким тоном. Над столом повисла тишина – никто ничего не понимал. Владимир и Алина стояли позади Ивана и напряжённо наблюдали за сидящими за столом мужиками.
– Серый, дай ему ключи от "Цефиры". Не спрашивай ничего. А ты, – Вождь исподлобья глянул на Маляренко. – А ты… про уговор помни. Понял?
Тихо потрескивал остывающий металл на автомобиле. В зарослях колючки стрекотали кузнечики, а в темнеющем грозовыми облаками небе пела птица. Невдалеке орудовал лопаткой Володя, закапывая останки, найденные на этом месте. Алина потерянно сидела на земле с остекленевшими глазами. Взгляд её был пустым и безжизненным. Иван еще раз прошёл вдоль находки, проведя по ней ладонью. Он понял – назад хода нет. Только сейчас до него дошло, что все эти месяцы он жил с одним неосознанным чувством, которое поддерживало и спасало его. С надеждой. С мечтой на лучшее. На "вдруг". Что всё, происходящее с ним – лишь сон и он рано или поздно проснётся и снова заживёт своей жизнью. Снова увидит родителей и любимый город. Всё вокруг стало нечётким и мутным.
Ваня с удивлением обнаружил, что уже давно из его глаз катятся слёзы.
Они были очень старые на вид.
Эти когда-то полированные гранитные плиты.
Они вросли в землю так, что большую часть текста невозможно было прочесть. Но и того, что удалось разобрать, Ивану хватило. Из десятка массивных плит половина лежала на земле. Ещё пара сильно покосилась. Мелькнувшая было спасительная мысль о том, что и эти камни перенеслись вместе с ними, была отвергнута холодным и трезвым рассудком. Любому, даже не искушённому в археологии человеку было ясно, что эти камни стоят здесь сотни лет. Стоят здесь всегда.
"В память Псковских десантников, павших при освобождении Крыма от украинско-татарских захватчиков. 2018-2021 гг."
Мелкие надписи, видимо фамилии захороненных здесь солдат, прочесть не удалось. Иван обнял жену и отвёл её к машине. Володя, сидевший за рулём, посигналил в честь павших и не торопясь поехал к посёлку. Стрелка горючего плотно лежала на нуле.
– Вот ведь! – Маляренко заполошно вскинулся и едва не заорал от сумасшедшей боли. Всё тело страшно болело – невозможно было даже пошевелиться.