Чаша терпения
Шрифт:
– Снежнолицая!
– Зови меня лучше Зоной.
– Но тебя нет. Тебя унес сель в отрогах ТяньШаня.
Молчание. Она улыбалась.
– Как ты оказалась в Сигоне? Что делаешь там?
– То же, что и ты, Олег. Собираю доказательства.
– Доказательства - но какие?
– Доказательства посягновения на красоту. С необратимыми последствиями. В предсказуемом будущем.
– Что значит - в предсказуемом?
– На клочке времени, когда здесь будут прыгать крысы размером с овцу, а трехголовые рыбы ползать по деревьям.
Ее корзиночка стала прозрачной,
Я закрыл глаза, будто один был повинен за содержимое вновь потемневшей корзинки-аквариума.
– Кому нужны эти доказательства?
– Тебе, Олег. И Галактическому Совету Охраны Красоты.
– Такое не сразу одолеешь, Снежнолицая...
– Зови меня лучше Зоной.
– Пусть так: Зона. Но для меня ты живое воплощение Снежнолицей. Не знаю, как ты вновь воскресла.
Но это о тебе написаны в древности стихи, послушай:
Мне без тебя и солнце и луна
Померкли. Чем уйму слепую боль я?
Безумным вихрем ты унесена,
Любимая, из милого гнездовья.
Но не иссякла памяти струя.
В ущельях тесных
И в степях безвестных, -
Где конь крылатый, на котором я
Нанду тебя среди светил небесных.
Прочтя печальные строки владыки Бекбалыка, я опомнился: что я такое несу, ведь стихи сочинены после смерти Снежнолицей; девушка с пышными русыми волосами просто похожа на нее...
– Действительно, я должна тебе напоминать кого-то из близких, - сказала читающая мои мысли.
– Таков замысел 1 Галактического Совета. Подавляющим большинством голосов Совет решил, что, увидев меня, ты сразу поверишь в реальность и серьезность происходящего.
– Значит, ты, Зона...
– Я замялся, подыскивая нужное слово.
– Гостья. Посланница. Посредница. Это для тебя, Олег. А'для себя... Не знаю, кто я здесь. Мне кажется, для сошествия к тебе меня окружили иной плотью, как водолаза скафандром.
– А до сошествия сюда?
– Сначала меня не было, потом не станет. Как в твоем любимом афоризме о мертвых и нерожденных.
– Это не, мой афоризм. Он родился здесь, на берегах Средиземного моря, в глубокой древности.
Молчание. Ее кроткая улыбка... .Надо было собраться с мыслями. Слишком многое*зависело от нашего разговора, хотя втайне я все еще надеялся, что все происходящее - бредни...
– Нет, не бредни, не бредни, Олег, - прозвенел колокольчик.
– Разве моего лица: над заливом в Палермо, наяву, и над холмами Сигоны, во сне, тебе недостаточно?
Что я мог возразить красавице со страшной корзинкой? Окажись там, за колючим барьером, студенистая говорящая медуза или читающая мои мысли анаконда, - не кинулся ли бы я прочь, как и каждый на моем месте. О, как нам жаждется, чтобы вестники иных миров были во всем схожи с нами, точнее, с лучшими из нас: красивы, благородны, проницательны, одухотворены. А ежели и впрямь - медузы? Бегемотообразные туши? Стрекозоподобные? Тритоновидные?
– Или живые сгустки вихрей, -^ продолжила Она.
– Спирали света,
– Сгусткам вихрей и разумным субстанциям нет дела до земной красоты, сказал я,
– Земная ли, галактическая, вселенская - красота едина. Она разлита, расплескана по мирозданью, как свет. Лишь ее светоносная сила способна удержать разгул мрачных стихии. Единство красоты, ее вечное, гармоничное цветенье - незыблемый закон. Потому любая попытка посягнуть на красоту, расшатать ее устои подлежит наказанию.
– Любопытно. Тогда почему не наказаны маньяки из Пентагона, швырнувшие атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки? На атолл Бикини? Обрушившие тысячи бомб на многострадальный Вьетнам? Те, кто в пустыне Невада подло взорвал атомную бомбу над тремя с лишним тысячами собственных солдат, заведомо обрекая их на психические заболевания и гибель от раковых опухолей? Это ли не посягновение на красоту? Знаешь, про что мне рассказал отец?
– Знаю, Олег. Его друг был в японском плену. Среди тех, над кем ставил опыты генерал Ишии Широ. Генерал проверял на людях воздействие химического оружия.
– На живых людях, Зона. Американцах. Русских.
Англичанах. А другой генерал, Макартур, сделал все, чтобы выгородить военного преступника Широ. Почему изуверы не наказаны?
– Возвращаю этот вопрос тебе. И твоим земным собратьям.
– Извини, собратья собратьям рознь. Для меня лесник из Огайо, мадридский печатник, пловдивская швея, пражский врач - собратья. А господа вроде военного министра Уайнбергера или израильского изувера Шарона, повинные в бейрутской резне, - для меня кровососы, враги. Так или иначе, но история их накажет!
– Вспомни завет древних: наказание за преступление уже заключено в самом преступлении.
– Не наказание должно быть заключено, а сами преступники! За толстыми решетками. За семью замками. И гласность, как на Нюрнбергском процессе!.. Ты мне, Зона, ответь: наполняешь свою корзинку - зачем?
Любопытства ради? Для музея во дворце Галактического Совета?
– Для Галактического Совета. Только Совет правомочен решить, ПЕРЕПОЛНИЛАСЬ ЛИ ЧАША ТЕРПЕНИЯ...
– Снежнолицая подняла голову. Взгляд ее проскользил надо мною, как будто среди звезд, выше крепостной стены Чивиты начали проступать, как на проявляемом фотоснимке, контуры чаши терпения.
– Пожалуйста, не оглядывайся, Олег, - сказала она.
Я представил себе чашу величиной с купол небосвода, до краев наполненную дымящейся жидкостью, где плавали, точно в дантовом аду, чудовища, олицетворяющие самые мерзейшие пороки: алчбу, зависть, насилие, ненависть, зложелание, предательство, наживу. На каменных боках чаши, как на стенах древних пещер, было вырублено невыносимое: вот руины Рязани по уходу Орды; вот в Бухенвальде сдирают с узников кожу - да, на сумочки и абажуры для почтеннейших господ; вот подводная лодка перед тонущим транспортом с красным крестом на трубе и орава детишек хватается за поручни на скользящей косой палубе, чтобы быть перед смертью запечатленной в объективе ухмыляющегося морского волка. Вот...