Чаша и крест

Бильо Нэнси

— Но как? Даже с помощью остальных братьев пронести раненого такое расстояние… это немыслимо.

Я похлопала по карману плаща, на котором виднелись пятна крови.

— Наймем повозку. У меня здесь есть несколько монет. Катрин Говард отдала мне свой кошелек. Денег немного, но, думаю, нам хватит.

— Вы хотите потратить все свои деньги?

— Да. Богом клянусь, лучшего применения им не найти.

Глаза брата Эдмунда исполнились гордости за меня и решимости.

— Итак, в Дартфорд, — кивнул он.

32

— Джанна! Джанна! — кричал Артур, стоя в дверях дома Соммервилей. И малыш

с такой силой бросился мне на шею, что чуть не уронил меня.

Смеясь, я крепко прижала его к себе. Сестра Винифред плакала, нежно обнимая старшего брата.

— Ну-ну, успокойся, я вернулся. Видишь — вернулся, — говорил он ей. — Теперь все будет хорошо.

День прошел в слезах и новых счастливых объятиях, а вечером я с наслаждением юркнула в свою постель. Однако меня всю ночь преследовали бесконечные кошмары. Утром я проснулась совершенно не отдохнувшая и с тяжелой головой. Но взяла себя в руки и отправилась в строительную контору, чтобы получить наконец свой ткацкий станок.

Жаккард Ролин, молодой протестант из Нидерландов, сразу же повел меня на склад. Там меня действительно поджидали недостающие детали: вторая деревянная перекладина, вал и педали для трех ткачей.

— Прекрасные вещи делают в Брюсселе, n’est-ce pas? [12] — сказал Жаккард, по праву гордясь тем, что создается в мастерских его соотечественников. [13]

Он приказал мальчишке немедленно привести четырех крепких парней, чтобы те отнесли станок ко мне домой. Как только мальчишка умчался выполнять его поручение, в дверях склада появился какой-то пожилой человек.

12

Не правда ли? (фр.)

13

В описываемый исторический период Брюссель принадлежал Бургундии, которая наряду с Нидерландами входила в состав Священной Римской империи.

— Чем могу быть полезен, господин Брук? — спросил Жаккард.

Я невольно напряглась. Так вот каков он, муж госпожи Брук, которая мучила меня в последний день перед отъездом в Лондон. Это ему было поручено нанимать рабочих и надзирать за строительством нового королевского дворца, который возводили на фундаменте разрушенного Дартфордского монастыря.

— Тимоти ждет вас в четыре часа, — объявил господин Брук.

— Я обязательно буду. Надеюсь, что этому ничто не помешает, — откликнулся Жаккард.

Посетитель ушел, а голландец сообщил мне, что Тимоти, старший сын Брука, два месяца назад закончил школу и вернулся домой горячим сторонником протестантского учения. Он имеет привычку, забравшись на пенек, который торчит на лужайке возле их дома, проповедовать слово Божье всем, кто приходит его послушать.

— Прямо с пенька? — изумилась я.

Вот чего я никак не могла понять, так это презрения сторонников Реформации к величественным зданиям соборов или монастырских церквей с их прекрасными витражами и статуями, к храмам, где богослужения совершаются с использованием специальной посуды и утвари, украшенной драгоценными камнями. Ну почему протестанты предпочитали служить Богу на лужайках или собираться в простых комнатах с голыми стенами?!

— Слышали бы вы, как

вдохновенно он трактует Священное Писание! — продолжал Жаккард.

Довольно тонкие черты лица его даже преобразились, засияли внутренним светом, наполнившим душу истинно верующего человека.

— Послушать проповеди Тимоти с каждым разом приходит все больше народу, и все принимают участие в обсуждении текстов Евангелия, — продолжал мой собеседник.

Тут явились за станком четверо парней, и Ролин настоял на том, что он лично поведет их к моему дому. В тот день на Хай-стрит было довольно много народу. Шагая рядом с Жаккардом, я старалась делать вид, что ничего особенного не происходит, но в глубине души тревожилась, вспоминая наш с сестрой Беатрисой первый неудачный рейс. Нелепо, конечно, бояться простых жителей Дартфорда. И все-таки я никак не могла успокоить расшалившиеся нервы.

Однако беспокоилась я напрасно: куда больше, чем моя скромная персона, внимание прохожих привлекал мужчина, который меня сопровождал. Жаккард словно околдовал всех обитательниц нашего городка. Я с удивлением заметила, что и девушки, и женщины — как молодые, так и не очень, — увидев его, буквально застывали посреди улицы с разинутыми ртами.

— А вы пользуетесь успехом, господин Ролин, — заметила я.

Мой спутник засмеялся:

— Куда уж мне! Посмотрели бы вы, что творится, когда по Хай-стрит идет наш бравый констебль Джеффри Сковилл… Вот уж кто действительно производит на местных дам просто неотразимое впечатление.

Услышав имя Джеффри, я снова внутренне напряглась. Вернувшись в Дартфорд, я еще ни разу не видела Сковилла. Надо было сразу известить его, но я все откладывала нашу встречу, поскольку не представляла, что скажу ему.

Жаккард принялся рассуждать о моем гобеленовом предприятии, и я была ему благодарна за это, но только сначала.

— То, что вы задумали, госпожа Стаффорд, просто замечательно, — заявил он. — Я уже видел рисунки и, признаюсь, даже несколько удивлен тем, какую тему вы выбрали для первого гобелена.

— Но рисунки были упакованы и запечатаны, — удивилась я. — Как вы могли их видеть?

Выражение лица Жаккарда стало виноватым, и он низко поклонился.

— Дело в том, что я должен вести регистрационный журнал, фиксировать в нем содержимое каждой посылки, приходящей в Дартфорд: это входит в мои обязанности как члена королевской комиссии. Я лишь наскоро просмотрел рисунки, госпожа Стаффорд, исключительно в силу служебной необходимости, а потом снова запечатал.

Возможно, Ролин действительно имел полное право так делать, но меня обеспокоило, что он сует свой нос в мои дела. Разумеется, я не стала говорить это вслух, а лишь поинтересовалась:

— И чем же вас так удивил рисунок, предназначенный для первого гобелена? Сказочная птица, только и всего.

Жаккард улыбнулся:

— Птица феникс, с которой связана очень красивая легенда. Ну, во-первых, мне представляется чрезвычайно сложным художественно изобразить ее на полотне. Видно, вы большая мастерица по этой части и очень уверены в своих силах. Ведь тут придется использовать много самых разных цветов и их оттенков. Кроме того, вы решили изобразить тысячелетнего феникса, который сидит в своем гнезде, сплетенном из веточек, и ждет, когда вспыхнет пламя: тогда, как гласит легенда, он сгорит, а потом вновь возродится из пепла. Позвольте поинтересоваться, как вы предполагаете изобразить пламя?