Чаша и крест

Бильо Нэнси

— А что думает ваш отец теперь, когда монастырь закрыли? — спросила я.

— Семь лет назад он отошел к Господу, — ответил брат Эдмунд, глядя в окно.

Я помолчала.

— А где сейчас Маркус? Может быть, сам он и не хотел для вас с Винифред такой судьбы. Не исключено, что он сожалеет о поступке отца и хотел бы наладить с вами обоими отношения.

Брат Эдмунд наконец повернулся ко мне.

— Вы неизменно поражаете меня, сестра Джоанна, — сказал он. — Вот, казалось бы, вы через такое прошли, столько претерпели в своей жизни утрат и тем не менее все-таки не разучились

видеть в людях хорошее. Ну как такое возможно?

Впервые за несколько недель на душе у меня стало тепло, вернулись былые твердость и самообладание. Я, конечно, слегка смутилась, но похвала брата Эдмунда была мне, что и говорить, приятна. И даже очень.

Расчувствовавшись, он вскочил и крепко обнял меня. Но радость моя сразу сменилась страхом, когда я заметила на лице его тревогу. Мой друг явно внезапно испугался за меня и теперь хотел защитить от неведомой опасности. Я повернула голову к двери, туда был устремлен его взгляд.

Перед нами стоял Жаккард Ролин. Как это он ухитрился потихоньку открыть дверь и войти незамеченным?

— А вы что здесь делаете? — сердито спросила я.

— Да так… пришел узнать, как дела у моего друга, господина Гуинна.

Брат Эдмунд откашлялся:

— Он недавно ушел. Я наложил ему мазь и сделал перевязку, теперь рана скоро заживет.

— Это хорошо, — сказал Жаккард. Он оставался на месте и, похоже, уходить не собирался.

— Вам нужно что-нибудь еще, господин Ролин? — вежливо поинтересовался брат Эдмунд.

— Да нет, ничего. Просто я получил одну любопытную новость. Произошло событие, которое скоро самым кардинальным образом изменит жизнь всей Англии.

— Что вы имеете в виду? — уточнила я.

— Папа Климент опубликовал буллу против короля Генриха Восьмого. Теперь ваш государь официально отлучен от Церкви.

34

Жаккард ушел. Брат Эдмунд погасил огонь и запер лазарет. А я все думала, что сулит нам эта новость. Отлучение было крайней мерой, к которой прибегали нечасто. Последний человек, которого его святейшество Папа отлучил от Католической церкви, был Мартин Лютер, и это случилось в 1520 году.

Я вспомнила, что говорила Гертруда, когда мы ехали в Лондиний. «И священной обязанностью всех христианских монархов станет смещение его с трона. Мало того, мы, его подданные, не будем иметь права сплотиться для защиты короля. Вот что будет, если его святейшество предаст Генриха анафеме».

Пока мы сидели в лазарете, на улице похолодало. Воздух был влажный, чувствовалось, что скоро пойдет снег. Улица опустела, больше никто не распевал веселых рождественских песен. Горожане попрятались в дома, сидят себе в тепле у каминов и наслаждаются праздничной трапезой.

Мы вышли на Хай-стрит, и в самом конце ее я увидела группу людей, очень медленно шагавших к центру города. Приглядевшись, мы с изумлением узнали брата Освальда и его товарищей, которые накануне отправились в Элсворт. Уж их возвращения мы никак не ожидали.

Монах-цистерцианец казался таким измученным, что я испугалась: вдруг он сейчас упадет посреди улицы и больше не встанет. Товарищи его выглядели не лучше: грязные, оборванные,

все в синяках и ссадинах.

— Что с вами случилось? — вскричала я.

— Все хорошо, сестра Джоанна, — слабым голосом произнес брат Освальд.

— А где же тот человек, который собирался присоединиться к вам в Элсворте? Что-то я его тут не вижу? — спросил брат Эдмунд.

Никто ему не ответил.

Тут из дома Соммервилей выскочил раздетый Артур: он переживал, что меня так долго нет. Я прогнала мальчика обратно, пообещав, что приду буквально через несколько минут. И вскоре все мы уже сидели за праздничным столом.

Сестра Винифред, как и подобает гостеприимной хозяйке, радушно приветствовала брата Освальда и его товарищей. Пока я ставила перед каждым чашу с рождественским пуншем, она ловко разделила угощение, предназначавшееся для четверых, на десять порций. Каждому гостю досталось по кусочку жареного гуся и ломтику пирога. Пирог получился чудесный: баранина с приправами была верхом совершенства, да изюму было положено ровно столько, сколько надо.

Артур, как и все дети, просто обожал Рождество. «Интересно, — подумала я, — помнит ли он прошлый праздник?» К тому дню он уже лишился родителей и находился на севере Англии, в доме своих пребывавших в трауре родственников. Маленький сирота был никому не нужен, пока за ним не приехал мой отец и не забрал его с собой на юг. Ну а что касается позапрошлого Рождества, которое Артур праздновал с мамой и папой, то о нем он точно ничего не помнит: слишком мал был два года назад. Я молила Бога, чтобы бедная Маргарет на небесах знала: с ее сыном все в порядке, он окружен любовью, я не подвела свою любимую сестренку и свято чту ее память. Но что бы Маргарет подумала, услышав, что я воспользовалась ее мучительной тайной, чтобы проложить себе дорогу обратно домой, в Дартфорд? Я терзалась угрызениями совести. Неужели нельзя было отвоевать свободу как-нибудь иначе?

Но сегодня хотя бы Артур был счастлив: его улыбка, любопытные глазенки, непосредственный смех — все это очень радовало сидевших за столом; правда, цистерцианцы по большей части помалкивали. А брат Эдмунд ни о чем их не спрашивал; как всякий хороший хозяин он просто делал все, чтобы гостям было комфортно в его доме. Но я достаточно хорошо его знала и понимала, что мой друг, впрочем как и я сама, слегка озадачен. В Элсворте явно что-то случилось. Но что?

Появилась Кити, чтобы убрать со стола. Я попросила сестру Винифред присмотреть за Артуром, а сама решила пригласить брата Освальда и его товарищей к себе домой, чтобы показать им свой новый ткацкий станок. Брат Эдмунд вызвался нас сопровождать.

Цистерцианец, услышав мое предложение, покорно склонил голову:

— Если тебе так угодно, сестра.

Монахи с огромным интересом осмотрели станок и ту часть гобелена, которую мы успели соткать за первые несколько недель. И ни один из них, в отличие от Жаккарда, не усмотрел в образе феникса символ будущего возрождения монастырей.

В своем доме я чувствовала себя увереннее и решилась задать им давно вертевшийся на языке вопрос:

— А что все-таки случилось в Элсворте? Прошу вас, расскажите.