Час волка
Шрифт:
— Значит, вы виделись с Вернером? Ну и как он?
Майкл понял, что Франкевитц говорит об Адаме.
— Он мертв. Его убили гестаповцы.
Франкевитц вздрогнул. Неслушающиеся пальцы никак не могли справиться со спичечным коробком. Первая спичка отсырела и тут же погасла. Франкевитц прикурил от второй спички, вставил в рот мундштук, глубоко затянулся и закашлялся, поперхнувшись дымом. В легких у него что-то клокотало; откашлявшись, художник снова зятянулся, и его серые запавшие глаза влажно заблестели.
— Жаль… Очень жаль. Вернер был… он был порядочным человеком.
Пришло время приступать к делу, и Майкл спросил напрямую:
— Вы знали, что ваш друг работает на британскую
Франкевитц молча курил, маленький красный огонек сигареты светился в полумраке комнаты.
— Да, — ответил он наконец. — Вернер сам сказал мне об этом. Я не нацист. А уж что нацисты сделали с этой страной и с большинством моих близких друзей… В общем, любить мне их не за что.
— Вы рассказали Вернеру о том, что вам пришлось побывать на каком-то складе и рисовать там следы от пуль на зеленом металле. Мне хотелось бы знать, как вы получили эту работу. Кто вас нанял?
— Человек. — Франкевитц пожал худыми плечами. — Я так никогда и не узнал его имени. — Он снова затянулся сигаретным дымом и закашлялся. — Прощу прощения, — сказал он. — Я что-то совсем расклеился.
Майкл заметил на худых белых ногах Франкевитца подсохшие болячки. Очень похоже на крысиные укусы.
— А откуда тот человек узнал, что именно вы сможете справиться с этой работой?
— Искусство — это моя жизнь, — ответил Франкевитц, словно это могло служить достаточно веским объяснением.
Он встал с кресла — движения его были старческими, хотя было ему года тридцать три, не больше, — и подошел к мольберту. Рядом на полу стояли прислоненные к стене картины. Франкевитц опустился на колени и принялся осторожно перебирать их.
— Обычно я рисую в кафе, недалеко отсюда. Дома я работаю лишь зимой. Человек зашел выпить кофе. Он смотрел, как я работаю. Потом он снова пришел туда, а после еще несколько раз… Ага, вот ты где! — Эти его слова были обращены к картине. — Я работал тогда вот над этим. — Он вытащил холст из стопки и показал его Майклу. Это был автопортрет, на котором лицо Франкевитца было представлено как отражение в разбитом зеркале. Трещины смотрелись совсем как настоящие, и Майклу даже показалось, что, проведя по холсту рукой, можно запросто порезаться об острые края битого стекла. — Он был не один, а с другим человеком — нацистским офицером, наверное, он хотел, чтобы тот тоже поглядел на мою работу. Потом я узнал, что второго человека зовут Блок. А после, может быть недели две спустя, тот первый пришел в кафе и спросил у меня, не желаю ли я подзаработать. — Франкевитц грустно улыбнулся. — Деньги-то никогда не помешают, даже если это деньги нацистов. — Он разглядывал собственный автопортрет; картина, бесспорно, льстила его самолюбию. Он прислонил картину к стене и поднялся с пола. Дождь хлестал в окна, а Франкевитц задумчиво глядел, как капли стекают по мутному стеклу. — Однажды ночью они пришли ко мне, и мы поехали на аэродром. Там был Блок и вместе с ним еще несколько человек. Мне завязали глаза, и самолет взлетел.
— Значит, вы не знаете, где приземлился самолет?
Франкевитц опустился в кресло и сунул в рот мундштук. Он смотрел на дождь за окном, выпуская изо рта сизоватый дым, и с каждым новым вдохом в легких у него начинало клокотать.
— Мы летели долго. Один раз приземлились, наверное чтобы заправиться. Там пахло бензином. Я чувствовал, что солнце светит мне в лицо, и знал, что мы летим на запад. В том месте, где мы приземлились, пахло морем. Меня завели в помещение и только потом сняли с глаз повязку. Это был склад, постройка без окон, все двери наглухо закрыты. — В воздухе клубился голубой сигаретный дымок. — Краски и необходимые инструменты, какие мне только могли понадобиться, были очень тщательно
«Едва ли», — подумал про себя Майкл, а вслух спросил:
— А каким образом об этом стало известно Ад… Вернеру?
— Я ему сам рассказал. Я встречался с Вернером прошлым летом. Я был в Париже с другим своим знакомым. Как я сказал, Вернер был порядочным человеком. Да чего уж там! — Он уныло махнул рукой, и лицо его исказила гримаса ужаса. — Гестапо… А они не… я имею в виду, Вернер не рассказал им про меня?
— Нет, не рассказал.
Франкевитц вздохнул с облегчением. И тут он снова закашлялся.
— Слава богу, — выговорил он наконец, обретя возможность говорить. — Слава богу. Гестаповцы… Они такие ужасы творят над людьми!
— Вы сказали, что от самолета вас повели на склад. Значит, всю дорогу от аэродрома вы шли пешком?
— Да. Ведь там и было-то шагов тридцать, не больше.
Майкл решил, что, скорее всего, склад находился на аэродроме.
— А что еще хранилось на складе?
— У меня не было возможности хорошенько осмотреться. Рядом всегда был часовой. Ну, разные там бочки, ящики… Наверное, там хранили топливо, какие-нибудь колеса, шестеренки…
— И именно там вы услышали название «Железный кулак»?
— Да. Полковник Блок говорил с другим человеком, который зашел туда. Он называл его доктором Хильдебрандом, и тот несколько раз упомянул при мне это название.
Вот здесь нужно было кое-что выяснить. И Майкл сказал:
— Почему же Блок и Хильдебранд позволили вам стать свидетелем своего разговора, если все это было так засекречено? В тот момент вы находились в одной комнате с ними?
— Ну разумеется. Я работал, и, наверное, они думали, что я не прислушиваюсь к тому, о чем они говорят. — Франкевитц выпустил в потолок облачко сизого дыма. — И в конце концов, не было это таким уж великим секретом, как вам может показаться. Мне же все равно пришлось их рисовать.
— Рисовать? Кого «их»?
— Слова «Железный кулак». Я должен был нарисовать их на листе металла. Блок показал мне, как должны выглядеть буквы, потому что я не знаю английского.
Майкл помолчал. Немного поразмыслив над услышанным, он заговорил снова:
— По-английски? Вы написали…
— «Железный кулак» по-английски, — закивал головой Франкевитц. — На зеленом металле. Хотя, если уж быть точным, на металле оливкового цвета. Унылый такой цвет. И под этой надписью я еще должен был пририсовать картинку.
— Картинку? — Майкл покачал головой. — Боюсь, что здесь я вас не совсем понял.
— Сейчас покажу. — С этими словами Франкевитц подошел к мольберту, сел на стул и поставил перед собой чистый лист бумаги. В руке у него появился угольный карандаш. Майкл подошел поближе и встал у художника за спиной. Франкевитц на мгновение задумался, а затем принялся за набросок. — Как вы понимаете, это будет весьма приблизительно. Последнее время рука что-то не очень слушается. Наверное, это все от погоды. Весной в этой квартире всегда бывает очень сыро.