Час девятый

Бондаренко Борис Егорович

– Ну, об этом ты не беспокойся. Управимся как-нибудь.

– Ирке пока не пиши ничего, подождем, что доктора скажут.

– Ладно.

– Ко мне часто не приезжайте, нечего в такую даль мотаться. Кормят здесь, кажись, неплохо, да из меня и едок-то сейчас никудышный.

– Ну, это уж мы сами сообразим, – прервал ее Михаил Федорович. – Я пока кому-нибудь денег здесь оставлю, – кум одолжил сегодня, – чтобы тебе покупали чего-нибудь.

– Лишнее это, – недовольно сказала Анна Матвеевна.

– Ладно, ладно... На неделе я или сам приеду, или Гришка

прикатит. А ты отдыхай, делай все, что доктора велят, не беспокойся ни о чем. Вставать-то нельзя тебе?

– Нельзя.

– Тогда проси, если что надо, не стесняйся. Они деньги за то получают, что смотрят за вами.

Стали прощаться. Михаил Федорович осторожно нагнулся, коснулся губами щеки Анны Матвеевны. Вышел в коридор, постоял немного, высматривая нянек. Высмотрел – было их две, одна еще совсем молоденькая, другая уже старуха, толстая, дышит тяжело, когда нагибается. Подумал немного – к кому подойти? Решил к старой – лицо у нее было доброе. Подошел, тихо сказал:

– Мамаша, поговорить мне с тобой надо.

– Ну, говори, – разогнулась старуха.

– Жена тут у меня лежит со вчерашнего дня, в шестой палате.

– Прокофьева, что ли?

– Она самая. Хотел попросить тебя. Сами-то мы дальние, семеновские, ездить сюда часто не можем, а больничный харч не шибко сытный у вас. Не возьмешься ли помочь? Денег я оставил бы тебе, а ты в магазине чего-нибудь покупала бы ей. Ну, и себе за труды возьмешь, сколько нужно.

– Оно можно, – согласилась старуха. – Только не взыщи – по магазинам бегать я не шибко могу, что в ближнем будет – то и куплю. Если согласен – давай деньги.

– Ну и сговорились, – обрадовался Михаил Федорович. Он знал, что в Давлеканове все магазины одинаковые – что в одном есть, то и в другом будет. Дал он старухе тридцать рублей – из той полсотни, что Кузьма одолжил, – сказал:

– На цены не скупись, что попросит – все покупай. Если фрукты какие будут или свеженькое что – обязательно бери. Может, и на базар заглянешь случаем, посмотри.

– Не боись, милок, все сделаю, что сумею, – сказала старуха, пряча деньги. – Чай, сама когда-нибудь такая буду, не приведи господь. Не боись, присмотрю за ней... Как зовут-то ее?

– Анна.

– А тебя?

– Михаилом.

– Ну и ладно. А меня все бабкой Анфисой кличут.

– Спасибо тебе, мамаша.

– Не на чем.

Михаил Федорович еще раз заглянул в палату, сказал Анне Матвеевне про Анфису. Еще раз попрощались. Домой ехал медленно – все равно день потерян, а там пусть Варвара сама управляется. Так и так на днях смотается, тогда все самому придется тянуть...

Приехал, привязал лошадь к изгороди, зашел в дом – и так пусто было там, словно и не жил никто. Сел, не раздеваясь, за стол, подпер голову рукой, посмотрел в окно – тихо и сумеречно было на улице. Сидел он так минут пять, смотрел – и ничего не видел. Думал – надо как-то дальше жить, приспосабливаться, детишек поднять. Успеть бы, не свалиться самому. Прожить бы еще лет семь-восемь, пока Олюшка не определится, а там и помирать можно. Подумал

так – и сам испугался: как будто решил уже, что Анюта не жилец на этом свете...

Встал, отгоняя тяжелые мысли, вышел во двор, кликнул:

– Варвара!

Та вышла из коровника, вытерла руки:

– Чего вам, батя?

Михаил Федорович смотрел на нее, молчал. Обидно стало: вроде чужая, и не спросит, как там мать...

– Когда ехать-то думаешь?

– Завтра.

«А собиралась еще дня два побыть», – с горечью подумал Михаил Федорович и вздохнул:

– Ну, езжай.

И устало пошел к изгороди – отвязать лошадь, отвести на конный двор. Забыл спросить – где Гришка? Потом сообразил – должно быть, дежурить за него поехал, сегодня его очередь.

Сел в тарантас, пустил кобыленку шагом – не хотелось ему в пустой дом возвращаться. И обратно, с конного двора, шел медленно, устало, разбрызгивая грязь тяжелыми сапогами. И, зайдя в дом и увидев пустую кровать жены, опять подумал: умрет Анюта.

6

На другой день Варвара уехала. Стали втроем управляться. Михаил Федорович работал до потемнения в глазах, садился отдыхать, выкуривал папиросу – и опять за работу. А дел много было – весна. И ребятишки старались вовсю. Гришка так и в школу почти перестал ходить, сказал отцу:

– Я и сам все сумею. Там же на придурков все рассчитано, долбят по десять раз одно н то же. А мне и одного раза хватит.

Сходил Михаил Федорович к учительнице – та знала про его беду, о Гришке сказала:

– Умница парень у вас, ему обязательно дальше учиться надо.

А насчет посещений так сказала:

– Каждый день ему не надо ходить, а через день пусть показывается. Он парень способный, не ленивый, потом нагонит.

Даже Олюшка изо всех силенок помогала – посуду мыла, подметала, корм курам давала.

Но долго так продолжаться не могло. Михаил Федорович знал, что еще немного такой работы – и он сляжет. А кого позовешь помочь? У всех дел под завязку – колхоз еще не отсеялся. Правда, Устинью можно было бы позвать, она не откажется, но не лежала к этому душа у Михаила Федоровича. Тут свои счеты были, не хотелось ему Анюту обижать...

На третий день после того, как увезли Анну Матвеевну, Михаил Федорович вышел на дорогу, осмотрелся. Грязи было еще много. Позвал Гришку:

– Проедешь на велосипеде?

– Конечно, – ответил тот, не задумываясь. – Эка невидаль.

– Тогда езжай в Давлеканово, найди докторшу... Вот дурень-то я, – подосадовал на себя Михаил Федорович, – фамилию забыл спросить... Ну, да найдешь, она такая маленькая, пожилая, сигаретки курит, – и разузнай все как есть. Пусть на бумажке тебе напишет, а то забудешь. Ну, и свези матери яиц, творога, меду, собери там.

– Ладно, батя, все сделаю. Сегодня же и вернусь.

Гришка быстро собрался, сел на велосипед – крылья с него снял, только мешаться будут – и поехал, наворачивая на колеса пласты грязи и вихляясь из стороны в сторону.