Час девятый

Бондаренко Борис Егорович

У Анны Матвеевны чуть слезы на глазах не выступили от этих слов – так ей самой хотелось посидеть за одним столом со всеми.

– Иди, я тут поем, – сказала она Николаю.

Принесли и ей поесть – щи с мясом и творог с молоком. От мясного давно уже мутило Анну Матвеевну, но Варвара не знала этого, и никто не подсказал ей. Анна Матвеевна отставила тарелку со щами, немного похлебала молока с творогом – и тоже отодвинула в сторону, не хотелось ей есть. Прислушалась к тому, что делалось в соседней комнате, – дверь туда оставалась открытой. Там пили, ели, разговаривали – и чем больше пили, тем громче голоса становились. Несколько раз входил Николай, вставал у стены, спрашивал что-нибудь – просто так, чтобы поговорить.

Неловко было ему сидеть там со всеми и пить, когда Анна Матвеевна лежала тут одна. Забежала на минутку Варвара – спросить, не надо ли чего, и тут же ушла.

Опять зашел Николай.

– Может, принести чего, тетя Аня?

– Нет, Коля, ничего не надо.

– А то, может, приемник включить? Музыку послушаете.

– Нет, не люблю я музыку. Дверь вот прикрой, а то шумно больно.

Но не шум мешал Анне Матвеевне – наоборот, ей хотелось послушать, о чем там говорить будут. Но она знала, что ее присутствие в соседней комнате и то, что она слышит их разговор, стесняет сидящих за столом.

Николай вышел и прикрыл дверь. Стало тише.

Сидели допоздна. Видно, выпили немало – Анна Матвеевна все время слышала голос Николая, а если уж он начал так много говорить – стало быть, хорош уже. Как бы не поругались они тут с Варварой, озабоченно подумала Анна Матвеевна. Подвыпивший Николай начинал припоминать Варваре все ее ругачки, и тут уж ей приходилось помалкивать. Потом-то уж она возьмет свое – трезвый Николай опять становился тихим и молчаливым.

Но, слава богу, все обошлось. Только в одно время Николай и Варвара заговорили было громко, враз, да Михаил Федорович прикрикнул на обоих – сразу и мирно стало. Отца Варвара до сих пор побаивалась, а Николай сильно уважал его.

Разошлись за полночь.

Утром вставали поздно, долго откашливались, голоса у всех хриплые – перебрали-таки вчера. Опохмелились, закусили на скорую руку – и за дела. Варвара тяжело ходила из кухни в сени и обратно – половицы скрипели громко. Говорила она все больше и злее – и ребятишкам за что-то попало, и на отца наворчала, но особенно Николаю досталось – тут уж припомнились все его грехи чуть ли не с пеленок. Николай отмалчивался, а Варвара все больше злилась.

Анне Матвеевне надоело это, и она крикнула Варвару:

– Поди-ка сюда, дочка.

Варвара через порог выставила голову, недовольно спросила:

– Чего вам, маманя?

– Иди, коли мать зовет, – уже строже сказала Анна Матвеевна. – Через порог не разговаривают.

Варвара неохотно подошла, вытерла руки о передник – и вытирать-то нечего было, руки чистые, – проворчала:

– Некогда мне.

– Успеешь. Сядь-ка.

Варвара села.

– Ты чего Николая-то шпыняешь? – начала Анна Матвеевна. – Муж он тебе или не муж? Что ты языком-то, не переставая, молотишь? Чем это он провинился перед тобой?

– Как это чем? – вскинула голову Варвара. – Да он...

Варвара, видно, приготовилась и матери выложить все мужнины грехи, но Анна Матвеевна резко оборвала:

– Что он? Слыхала уже, будя... Или тебя перед кем опозорил? Может, последнее унес из дому и пропил? Что за язык-то у тебя – как помело поганое? И зудишь целый день, и зудишь, как комар над ухом... На что уж мне и то слухать тошно... Чем тебе Николай плох? Смирный, работящий, слова поперек не скажет. Что ты все цепляешься к нему? Али мало в девках насиделась?

Варвара прикусила губу и вроде немного побледнела. Мать зацепила ее за самое больное место. И сама Варвара не раз думала: а ну как плюнет на все Николай да уйдет – что тогда будет? В загсе они не записаны, дочь на ее фамилию, квартира на Николая оформлена – кто он ей по закону? Никто. Так, сожитель. А при ее-то красоте другого мужа вряд ли сыщешь. Но хоть и помнила обо всем этом Варвара – занудливого характера своего унять не могла. – Анна Матвеевна внимательно посмотрела на нее, помолчала.

– Плохого

в голову не забирай, он мужик настоящий, не кобель, а язык-то свой почаще прикусывай, не приведет он тебя к добру. И чтобы никаких твоих проповедей я тут не слышала. Мне и без них тошно. Вот тебе мой приказ, девка. Не хочешь слушаться – езжай хоть сейчас, держать не буду. Как-нибудь и сами справимся, мир не без добрых людей.

Анна Матвеевна едва не расплакалась.

– Ладно, маманя, вы не расстраивайтесь, – сказала Варвара и поправила одеяло. – Поесть вам сейчас принести, или обождете немного?

– Обожду, – сказала Анна Матвеевна.

Варвара ушла и действительно перестала пилить Николая.

4

И еще неделя прошла. Анне Матвеевне временами совсем становилось плохо – боль приходила такая, что черно в глазах делалось, и уже не могла она сдерживать стоны, и кто-нибудь бежал за фельдшером, тот делал укол и на время становилось легче, но потом боль возвращалась – кажется, еще более сильная и страшная, и Анна Матвеевна лежала неподвижно, вцепившись руками в края кровати, побелевшая, закатив глаза на лоб, и глухо постанывала, и если опять звали фельдшера, то он приходил и только разводил руками – два укола подряд он делать не мог, сердце у Анны Матвеевны было слабое. И ей оставалось только терпеть и ждать, когда утихнет боль. И боль утихала, а бывали и такие редкие минуты, когда она проходила совсем, – и тогда Анна Матвеевна сразу оживала, улыбалась, даже вставала с постели и садилась к окну, укутавшись шалью, – посмотреть на белый свет, на землю, на людей, проходящих по улице. Земля была сырая и черная, погода все больше пасмурная – шли дожди. Но однажды засветило такое солнце, что все кругом зазеленело, заиграло, зарадовалось, – и Анна Матвеевна тихо улыбалась, глядя из окна на это весеннее великолепие, и тоже радовалась. Но потом опять пошли дожди, и снова вернулись боли – и после одного из приступов фельдшер сказал Михаилу Федоровичу:

– Давай вези в Давлеканово. Нельзя ждать.

– Аль помрет? – испугался Михаил Федорович.

– Может и помереть, – уныло сказал фельдшер. – Я ничего не могу сделать. Вези, может, там помогут. Дорога, правда, хреновая, но проехать можно. Проси у бригадира лошадь да в первый же погожий день и отправляй. Я и сам бригадиру скажу, чтобы лошадь дал. А не то пошли сейчас вместе.

– Пошли, – подавленно сказал Михаил Федорович.

Вышли на улицу, под мелкий занудливый дождь.

На другой день утро выдалось ясное, день как будто обещался быть погожим – и решено было ехать. Послали Гришку за лошадью, а Анне Матвеевне сказано было, чтобы собиралась. Заплакала Анна Матвеевна. Не того она боялась, что приключится там с ней что-то страшное, – к боли она давно уже притерпелась. Страшно другое было – едет туда, где кругом все чужие и надо просить кого-то, чтобы прибрали за ней, то-другое подали. Не умела Анна Матвеевна просить, не любила, чтобы чужие люди помогали ей. Сама безотказно помогала всем и каждому, кто бы ни обращался к ней, и все это знали на деревне и шли к ней кто за чем – за больной присмотреть, кофту скроить, к свадьбе стол приготовить. Но вот просить самой – этого она не умела.

Собралась Анна Матвеевна быстро – да и что ей было собираться? Чистое белье положить, еды на первое время, да вынула еще из большой общей рамки две фотокарточки – ту, где Андрей с Машей были сняты, и Олюшки ну. Посмотрела на фотокарточки – и опять всплакнула. А ну, как помрет она – кто за Олюшкой присмотрит? Остальные-то все большие уже, сами как-нибудь справятся, а этой малявке десятый год всего, долго еще с мачехой-то жить... Увидела во дворе Михаила Федоровича с лошадью – и смахнула слезы, быстро утерлась, бережно уложила карточки в какую-то старую книжку – не помялись бы.