Чары колдуньи
Шрифт:
Если ей и было за что обижаться на него, теперь она все прощала ему — ее сердце переполняли любовь, жажда жизни и счастья. Как цветы над пожарищем, они вновь выросли из души, и только к Вольге стремились все ее жизненные силы, как и пять лет назад. Во всем мире она не находила другого человека, способного пробудить и оживить ее, как солнце оживляет землю.
Она опустила руки — цветы посыпались на мох. Вольга проследил за ее руками, заметил кольцо на пальце. То кольцо, которое теперь считал своим. Тот пылкий отрок, когда-то полюбивший Дивляну и готовый идти к ней напролом, ничего не замечая и ни с чем не считаясь, кроме любви, все еще
Вольга сделал несколько шагов и подошел к ней почти вплотную. Посмотрел вниз, будто хотел подобрать цветы, но передумал и взял Дивляну за руки. Она прислонилась спиной к сосне, не отрывая взгляда от его глаз. И в этих глазах под знакомыми черными бровями, которых краше не сыскать на свете, ей виделся все тот же парень, о котором она мечтала зимой, которого любила весной, которого считала своей судьбой. Красная Горка опять свела их вместе — видно, связаны их судьбы Макошиной нитью крепко-накрепко, и нет им иной дороги помимо друг друга. Откуда он взялся здесь, в бору под Изборском, будто вышел из ее мыслей, из томления крови, как и подобает Яриле? Это было чудо, но Дивляне уже казалось, что иначе и быть не могло.
Ее губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, а что — и сама не ведала. Что говорить? Они и так оба знали — что было, что есть… и что будет.
Вольга придвинулся к ней ближе, наклонился и поцеловал ее трепещущие губы, будто убеждая молчать, выражая без слов то единственное, что было для них важно. Дивляна сперва вздрогнула, но потом словно погрузилась в тот сон, что уже не раз ей снился, — в том сне само присутствие Вольги, его прикосновения вновь наполняли ее блаженным теплом. Она положила руки ему на грудь, потом обняла, и Вольга жадно обхватил ее, давая понять, что теперь свое счастье не выпустит. И будто не было этих годов, будто продолжался бесконечно тот первый поцелуй на Дивинце, где боги в такое же утро Красной Горки приняли их любовные обеты, — один раз и навсегда…
Плесковский князь Волегость объявил о своей долгожданной свадьбе прямо на Вешнее Макошье. Милорада с Доброней благословили и разрешили не ждать позволения от отца невесты — уж довольно они выжидали, путали Макошину пряжу, слава чурам, что распутались наконец! Тут же устроили обряд наречения Некшини настоящим именем — он теперь стал зваться Яробраном. Дед, князь Володислав, когда-то взял в жены знатную вдову княжеского рода, у которой уже был сын по имени Яробран; нарекая в память о нем сына своей жены, Вольга тем самым обозначил место ребенка в своем роду.
И уже не кто-нибудь, а новая плесковская княгиня возглавляла обряд угощения Земли-Матери. Все верили, что князь берет в жены настоящую Весну-Красну, которую нашел в лесу и освободил из медвежьей берлоги свету белому на радость. Разве не ее они ждали, выкликали с высоких мест, встречали «жаворонками»?
А далеко-далеко оттуда, в Киеве-городе народ с утра собирался на велик-день, так и не зная, кто будет просить Макошь о милости для племени полян. Казалось бы, место это по всем законам и обычаям принадлежит жене князя Ольга — Ведиславе Дировне, которую еще осенью привезли ему из Коростеня и которая по весне родила дочь Зоряну.
— Нет, это будет не она, — отвечал князь Ольг, когда нарочитые мужи выражали сомнение, прилично ли жене через
— Княгиня?
— Да. Огнедева, — старательно выговорил Одд, который уже мог немного объясняться по-словенски. — Я же вам обещал.
На Вешнее Макошье, когда все женщины наряжались спозаранку для одного из самых важных праздников года, князь Одд, тоже одетый по-праздничному, вышел во двор. Но отправился он не на поля, а к Подолу. Уже привыкшие к тому, что чудачества князя тем не менее всегда дают вполне ощутимые плоды, киевляне нарядной толпой повалили за ним. И совершенно не удивились, когда на Днепре показалась вереница лодей. Это пришел большой весенний торговый обоз из северных земель: из Ладоги — с собранной за зиму данью и выменянными у чуди шкурками, медом, воском; из смолянских земель, от радимичей, — все желающие, что присоединялись по пути, все те, кто был связан договором о совместных походах за Греческое море.
Но не этого князь Ольг ждал с нетерпением, не ради мехов оделся по-праздничному. То, чего он ждал, сияло, будто солнце, на одной из передних лодей, и по мере того как народ успевал разглядеть, по берегу несся и ширился изумленный крик.
Там стояла Огнедева — почти та же, которая от них уехала. Молодая женщина лицом очень напоминала прежнюю княгиню Дивомилу, но была выше ростом, а рядом с ней виднелась белая головка мальчика лет четырех.
— Теперь не надо нести лодью в город на плечах — я сам отнесу мою жену, если потребуется, — сказал Одд и пошел к воде.
Народ хлынул за ним, но вперед князя никто не лез — все лишь смотрели в благоговейном изумлении на богиню, Солнцеву Деву, что им с севера принесла река. Осенью она, томимая горем, укуталась во вдовью серую пелену зимних туч, исчезла, проливая на землю слезы холодного дождя, ушла во тьму, оставив земной мир в печали. Но вот по весне она вернулась — еще сильнее, еще краше, и принесла с собой мир, любовь, благословение, мудрый совет, плодородие и обилие.
Как и пять лет назад, Одд вошел в воду и протянул руку, чтобы помочь ей перебраться на берег. Подняв голову, она с любопытством оглядывала кручи Горы и народ на берегу, улыбалась — ей нравилось это место.
— Это ты? — первой подала голос изумленная Елинь Святославна, в нерешительности подходя ближе и будто желая, но робея пощупать диво. — Глазами я в старости стала слаба — то ли ты, доченька моя, то ли мне мерещится?
— Это я, матушка! — Яромила ласково обняла старуху, которую сразу узнала по рассказам Дивляны. — А вот посмотри, кого я тебе принесла!
Обернувшись, она взяла у челядинки сверток и положила на руки обомлевшей Елини трехмесячную девочку.
— Это кто же такой? — Немного расслабившись, воеводша с умилением вгляделась в личико младенца.
— Это дочь моя — Придислава Ольговна.
— Приди…
По лицу воеводши потекли слезы. Мало того, что к ней вернулась почти та же Дивляна и она уже любила новую княгиню, в которой вновь обрела названую дочь, так она еще и принесла ей самый дорогой подарок — новую внучку, названную именем ее собственной младшей сестры. Словно бы старый род князя Святослава вновь дал свежий росток на усталом морщинистом дереве.
— Придис…лейв? Прийдис? — Одд, обняв Яромилу, как будто пробовал имя дочери на вкус. — Похоже на Фрейдис. Так звали сестру моей матери. Разве ты знала? Не помню, чтобы я тебе о ней рассказывал.