Чары колдуньи
Шрифт:
Дивляна в эти дни не знала, что и думать. Ее порадовала новость о том, что ее отец не был разбит, а Ладога не разрушена, что в ее родных местах все благополучно, родичи живы и здоровы. Но как тогда понять их поведение? Ее отец не мог нарушить уговор! Не мог хотя бы потому, что отлично понимал, как это скажется на судьбе его дочери. Мать, Велем, Яромила, братья и сестры, родичи — все они не позволили бы ему поставить ее под удар. Она не верила в предательство своей родни, но оттого происходящее становилось еще более необъяснимым.
Само по себе было приятно известие, что варяжский князь Ольг, которого она хорошо помнила по удивительным событиям четырехлетней давности [12] , вновь объявился, вернулся и женился (или собирается жениться, в этом торговые гости не были согласны) на Яромиле. Она и раньше понимала, что именно он был отцом ребенка ее старшей сестры — пусть маленький Огнебож, дитя купальских костров, считался сыном Волхова, но всякий понимает, что рождение священных детей не обходится без
12
Первая книга цикла «Огнедева».
Вторая новость — о том, что Вольга плесковский теперь тоже является зятем Домагостя, — вызвала у нее совсем другие чувства. Дивляна даже разрыдалась, когда осознала, что это значит. Елинь Святославна долго допытывалась, в чем дело, но Дивляна только мотала головой, отказываясь отвечать. Зачем ворошить прошлое? Она давным-давно знала от Велема, что Домагость помирился с Судиславом плесковским, предложив тому в невестки младшую дочь. Дивляна помнила Велеську совсем девчонкой и не могла представить ее взрослой девушкой, невестой и женой — а ведь за прошедшие четыре года именно такой она и должна была стать. И вот это случилось. Перед Купалой Велеську отослали в Плесков, и теперь она — жена Вольги. Всхлипывая, Дивляна пыталась желать им счастья… и не могла. В сердце стояла острая боль: казалось, ее ограбили, отняли самое дорогое. Ну почему судьба к ней так несправедлива? Она очень любила Вольгу, она не желала себе никакого другого счастья, а досталось оно ее же младшей сестре. Домагость все равно отдал Вольге свою дочь, потому что ему нужен союз с Плесковом, — но почему не ее, не Дивляну? Судьба растоптала ее, отняла желанное, сделала нелюбимой женой завистливого, неприветливого и несправедливого мужа. Чем она заслужила такое несчастье? Неужели это наказание за давнее непокорство, когда она пыталась бежать с Вольгой? Тот проступок она давно уже искупила, послушно и добровольно покорившись желаниям рода. Она — избранница богов, та, которой восхищается все племя полян, — сейчас чувствовала себя самой несчастной женщиной на киевских горах.
Кончался месяц червень, начиналась жатва. На Зажинки Дивляна вышла на поле, где весной с песнями ездили Леля и Ярила на белых конях, где сама она на День Земли поливала молодые ростки молоком и закапывала в борозду каравай.
Кыш, полюшко, на конец, Как козарский жеребец! Бежи и ржи, уминай и рви, И у поля конец ищи! Выбежи, выбежи, Нам волюшку дай! Мы пришли с острыми серпами, С белыми руками, С мягкими хребтами!— произнесла она, кланяясь созревшей ниве.
Фигуры жниц, вышедших на Зажинки в праздничных красных нарядах, казались пламенеющими маками в спелой золотой ржи. Все-таки это случилось — она выпросила у богов и дружных всходов, и дождей в нужное время, уберегла поля от засухи, от града и молнии. Сейчас она ощущала свое полное единство с землей-матушкой, с которой они вместе старались, целое лето растили урожай. Земле так же тяжело, как ей. Но скоро наступит облегчение. Земля разрешится от беремени, ее покормят, поблагодарят и дадут отдых до новой весны, чтобы она восстановила силы… Огнедева поможет земле удачно разродиться, а там, глядишь, земля-матушка поможет и ей.
Живот мешал Дивляне наклоняться, но все же она неловко, кое-как сжала первый рядок, как полагалось княгине и старшей жрице. Ее собственные родины ожидались через месяц с небольшим после начала родин земли — как раз на окончание жатвы, к середине месяца вересеня.
Теперь уже начался серпень, и Дивляна почти не выходила из дому — из-за своего положения, а еще опасаясь, как бы не сглазили ребенка. С тех пор как пошли разговоры о предательстве ее ладожской родни, люди смотрели на нее с каким-то особенным тревожным любопытством, будто гадали, что с ней теперь будет? И ничего хорошего ждать не приходилось. Женщина, переходящая при заключении брака из рода в род, не только жена, но и почетная заложница. Аскольд был вынужден считаться с ней, пока его хорошее обращение с женой обеспечивало ему дружбу ладожской родни. Но теперь, когда он считает докончания нарушенными, а дружбу разорванной… Более того, он убежден, что сам Домагость снарядил на него двух своих зятьев, а значит, первым объявил ему войну! И это в то время, когда он со дня на день ждал появления на Днепре лодей с деревлянским войском! Легко догадаться, кто у него будет первым виноватым во всех его тревогах.
Понимая, что спасти ее может только чудо, Дивляна не знала, куда деваться, чего хотеть и на что надеяться. Племени полян угрожают сразу два могущественных врага, и в обоих случаях есть доля ее вины. Не помоги она Бориславу, не уведи тот Ведицу и не возьми ее в жены, род Мстислава деревлянского не получил бы прав на киевский стол и сейчас не стремился бы захватить его, пока Дивляна не родила Аскольду другого наследника. В поведении ладожской родни она чувствовала себя виноватой уже потому, что это была ее родня, мужья ее родных сестер возглавляли вражеское
Только один враг — собственный муж — вынужден был оберегать ее, пока ребенок не появился. Только от злобы Аскольда нерожденный сын защищал ее, будто особый внутренний щит. Если не она, то этот сын от нее был нужен Аскольду, чтобы отражать нападки Мстислава. И возможно, как еще один заложник в борьбе с Ладогой. Ведь этот ребенок — внук предателя Домагостя, внук достаточно знатный, чтобы воеводе пришлось считаться с его судьбой.
Но самому Аскольду все это не мешало думать о мести. Все прочие враги были далеко, и власти над ними еще предстояло добиться. А один, самый первый его враг, находился в его руках. Аскольд не без оснований подозревал, что жена виновата во многих его неприятностях. Он не мог доказать ее участие в бегстве Борислава и похищении Ведицы, но в том, что она сочувствовала всему этому, не сомневался. К тому же он давно ревновал к ней собственный народ: ее, чужую здесь, поляне любят больше, чем своего прирожденного князя, наследника древнего корня полянских князей! И за что? За то, что она готова предаваться похоти на вспаханных межах, лишь бы они были уверены в хорошем урожае? А родство с ладожскими воеводами само собой делало ее ответственной за их нападение. Пока она не родила его сына, он должен был терпеть ее присутствие в доме. Но ничто не мешало ему подготовить свою месть уже сейчас. И хотя бы это обещало ему утешение среди всех забот и тревог.
В это лето Подол выглядел не таким оживленным, как прежде, но торговые гости из Любичевска и с Десны, Семи, Припяти прибывали по-прежнему; иные приходили сухим путем от низовий Волги и Дона — из Козарского каганата. Торговали мехами, медом, воском, тканями, скотом, новым зерном, рабами, захваченными в самых разных частях света.
Аскольд в последнее время часто выходил на пристань, сам встречал прибывающих гостей, расспрашивал их о новостях. Однажды в толпе, глазевшей, как сгружают товар очередного обоза, он заприметил Ирченея Кривого. Козарин, одетый в суконный кафтан с желтой отделкой и войлочный башлык, прикрывавший лысую голову, единственным глазом цепко рассматривал пленников: светловолосых, довольно рослых, судя по всему, из каких-то голядских племен. Ирченей приглядывался, загодя приценивался и уже спешил, расталкивая толпу, к гостям, чтобы первым наложить руку на желанный товар. Он был одним из самых знаменитых торговцев полоном; давно обосновавшись в Киеве, козарин имел свой двор, где к жилым и хозяйственным постройкам примыкало несколько просторных мазанок для его живого товара. Под крышей он держал только самый нежный и дорогой товар — молодых женщин, которых за большие деньги продавал на Восток. Мужчины и женщины постарше и подешевле коротали время до продажи под открытым небом, в загонах, будто скот. У него можно было найти кого угодно: словен, печенегов, саваров, козар, голядь, чудь, даже греков и варягов. Если кому-то требовалась молодая красивая наложница, то Ирченей Кривой всегда мог подобрать что-нибудь подходящее, а нет — достать на заказ. Теперь Ирченей уже настырно расспрашивал о чем-то торговца, кивая на одну из женщин. Высокая, с растрепанными, спутанными, давно не мытыми волосами, дурно пахнущая в нестираной, замызганной рубахе, исхудалая, отупевшая до того, что ее лицо приняло животное выражение, она выглядела совсем непривлекательной. Но опытный взгляд различал: если ее помыть, причесать, подкормить, чтобы лицо округлилось, щеки разрумянились и глаза заблестели, одеть получше, то за нее дадут многие десятки, а может, и сотни серебряных дирхемов! А сейчас, в нынешнем состоянии, да притом что продавцы торопятся сбыть товар с рук, за сорок-пятьдесят сговориться можно.
— Скажи Ирченею, чтобы зашел ко мне, — велел князь Живеню.
Тот кивнул и отошел, а Аскольд повернулся и двинулся прочь, не глядя, как кметь будет разговаривать с торговцем.
Козарин явился не сразу, а ближе к вечеру — должно быть, покупка и устройство приобретенного полона требовали немало времени и забот. Зато он вырядился в новый кафтан из плотного красного шелка, с широченными полами, расставленными при помощи цветных клиньев, с тонкими полосками серебряной тесьмы, нашитыми на всю грудь. Пусть никто не думает, будто он не уважает киевского князя, даже если дела и не позволили ему поспешить на его зов. Не зная, зачем позван, но желая на всякий случай задобрить владыку, он принес под мышкой красивый медный кувшин с чеканными узорами и шелковое узорное покрывало для княгини.