Чары колдуньи
Шрифт:
— Я! Я помогу! — Мужчины начали проталкиваться вперед, раздвигая женщин. — Меня, княгиня!
Дивляна окинула взглядом выстроившихся перед ней полян. Для служения Перуну нужен подобный ему самому — мужчина и воин в расцвете сил. Иные из стоявших впереди были таковыми в прошлом, а кому-то еще только предстояло стать — как Божене, младшему из сыновей Державы. Отроку сравнялось четырнадцать лет, но отец не взял его в поход, чтобы не оставить семью совсем без мужчин, если что. Воибор когда-то наводил страх на врагов, но был ранен и почти остался без правой руки — она усохла, будто сломанная ветка дуба, и больше не могла держать оружие. А Радочест еще с князем Диром ухитрился сходить на Царьград — лет тридцать
— Вы трое! — Дивляна улыбнулась им. — У вас есть все, что радует взор Перуна: сила, мужество, крепость телесная, опыт, задор… пусть и не все сразу у одного. А в сыне моем — кровь князей, кровь Дажьбога. Боги услышат нас!
Народ повалил на площадку святилища, и даже женщины, которым здесь не полагалось присутствовать, тоже не отставали. Угоровы девки, проводившие на рать мужей, проталкивались в первые ряды, держа на руках маленьких или волоча за собой подрастающих сыновей, — коли не рожденный еще княжич идет приносить жертву, то и они, его будущая дружина, тоже должны идти! Ведь пошла княгиня, а она всего лишь первая среди них! Дело казалось таким тревожным и важным, что даже слабые женские силы могли пригодиться, — когда враг совсем уж на пороге, то и бабы возьмутся за топоры.
Боженя и Воибор держали черного бычка, выбранного княгиней в жертву, а старик Радочест опытной рукой перерезал ему горло. Когда бычок рухнул на колени, Дивляна, с трудом нагнувшись, подставила под струю жертвенную чашу. Живот мешал ей — она уже и чулки сама толком не могла натянуть без помощи Снегули, — но сейчас это ее не смущало, наоборот, помогало почувствовать, что не она приносит эту жертву, а ее сын. Ребенок шевелился, не давая ни на миг забыть о себе, будто понимал значение происходящего и стремился принять участие, и Дивляна верила, что действительно говорит от его имени. И не важно, что он еще не видел белого света и не наречен, — у него такая древняя и славная кровь, столько мудрых волхвов и отважных воинов из полуденных и полуночных краев стоит за ним, что он станет князем даже раньше, чем родится.
— Окропляю я сей кровью оружие ваше, мужи полянские, и твое, Аскольд, Диров сын! — приговаривала Дивляна, обрызгивая из чаши жертвенный камень и идол Перуна, возле которого лежала туша быка. Оружие воинов давно было унесено от днепровских круч, но она, закрыв глаза, мысленно видела его и пересылала вдаль свое благословение. А люди, тоже закрыв глаза, следовали за ней, и их призыв сливался в могучую реку, которую сила Огнедевы направляла верным путем. — Отец наш Перун, воин небесный! Стань среди нас и прими дары наши! Даруй нам мощи для брани кровавой, дай крепости оружию нашему, дай силы стояти на рати крепко, разить ворога неустанно!
— Даруй! — повторяли за ней старики, мужчины, подростки и даже женщины, и казалось, что из единой груди вылетает этот призыв и уносится прямо туда, где принимает жертвенную чашу Отец Грома.
Ветер дул в лицо Дивляне, и ей приходилось говорить все громче. Под конец она почти кричала, не поняв сперва, почему продолжение обряда ст'oит ей все больших и больших усилий. А потом открыла глаза и вскрикнула. Перун был перед ней — виднокрай обложили темные тучи, с вершины горы казавшиеся такими близкими, и она уже видела в них золотые змеи молний, точь-в-точь такие же, как в бороде могучего воина, говорившего с нею во сне…
Горизонт затянуло серой завесой, где-то вдали погромыхивало, но Аскольд, даже безотчетно смахнув со щеки первую каплю дождя, не поднял глаз к небу. Ему было не до того — из-за леса показались деревлянские полки. Аскольд различал фигуры нескольких воевод — он узнавал их по кольчугам, шлемам, ярким плащам, — но понять, который из них Мстислав, на таком расстоянии не мог. Вот бы старый
Ветер усиливался, трепал бороды, подолы рубах, стяги, срывал с голов шапки. Красные плащи деревлянских воевод развевались, как пламя. Аскольд свой плащ уже снял, и его в ряду войска почти нельзя было отличить взглядом — только по кольчуге и шлему византийской работы. «Хорошо, что не жарко, — отметил мысленно Аскольд. — И солнце не слепит глаза».
Он заранее знал численность деревлянского войска, но все же сердце сжималось, когда он глядел, как Мстиславова рать заполняет поле — все новые и новые вереницы людей выбегали из леса, копья в их руках стояли, будто поздней осенью лишенный листвы березняк, когда издалека видишь сплошной частокол белых стволов. Он оглянулся на свое войско: оно тоже было достаточно многочисленным, а главное, стояло ровными рядами, держа перед собой щиты, и вид его внушал уверенность. Князь мельком зацепил взглядом лицо Хорта: воевода хмурился, но в чертах его отражалась непреклонная решимость.
Деревляне приближались, выстраиваясь на ходу: видимо, Мстислав боялся, что поляне ударят по ним, не дав выстроиться, и потому не останавливался. Аскольд поначалу думал, что деревлянский князь захочет перед боем переговорить с ним, хотя бы ради обычая, но Коростеньский волк решил обычаем пренебречь. Им обоим все было ясно: каждый из них давно мечтал уничтожить соперника, и теперь судьба дала законный предлог. К тому же сами боги будто подталкивали их к скорейшему началу битвы: Перун грохотал в небе громами, словно ему не терпелось начать сражение. И в каждом войске думали, что бог-воин на их стороне. А свежий запах грозы будоражил, грохот грома наполнял дрожью и лихорадочной отвагой, порывы ветра подталкивали: ну же, вперед! Казалось, сделай только шаг — и дующий в спину ветер сам понесет, будто лист, с неудержимой силой.
Когда деревляне приблизились менее чем на пятьдесят шагов, воевода Хорт, в последний раз глянув на князя, взмахнул рукой. Раздался рев боевого рога — и второй ряд ратников выпустил разом сотни стрел. Толку от этого почти не было — даже с поправкой на ветер мало кто из лучников сумел поразить противника. Деревляне ответили тем же, но им пришлось целиться и стрелять на ходу, поэтому почти вся туча их стрел упала в стороне и не более десятка засело в щитах первого полянского ряда. Но и стрельба производилась больше ради обычая: князья понимали, что при таком ветре исход сражения будут решать топоры, мечи и копья.
Деревляне закричали на бегу, завыли по-волчьи. Вблизи стало видно, что почти весь первый ряд одет в звериные шкуры — волчьи, медвежьи, рысьи. Звериные морды лежали на головах, будто шеломы, скаля пожелтевшие зубы навстречу врагу. Это были те самые деревлянские оборотни, о которых в окрестных племенах ходило столько слухов. Среди полян тоже имелось немало умелых воинов, которые одолевали в единоборстве зверя и имели право носить в бою его шкуру, но деревляне придавали этому особое значение и верили, что дух убитого зверя вселяется в них и помогает в бою, позволяет не замечать боли, награждает звериной яростью, неутомимостью и бесстрашием. Их вопли, вой, рев вплетались в порывы ветра и грохот грома над лесом, и от всего этого закладывало уши. Но даже если поляне и дрогнули в душе, никто не отступил ни на шаг, сомкнутые щиты не шелохнулись.